Альманах Россия XX век

Архив Александра Н. Яковлева

«РЕЗОЛЮЦИЯ Н.С. ХРУЩЕВА ПРОИЗВЕЛА МАГИЧЕСКОЕ ДЕЙСТВИЕ НА КГБ, ВОЕННУЮ ПРОКУРАТУРУ… АППАРАТ КПК ПРИ ЦК КПСС»: За кулисами реабилитационного процесса. Документы о ленинградских ученых, репрессированных в годы Великой Отечественной войны. 1957–1970 гг.
Документ № 7

Заявление и «памятная записка» Н.П. Виноградова в КПК при ЦК КПСС

20.09.1957

ЧЛЕНУ ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА КПСС,


ПРЕДСЕДАТЕЛЮ КОМИССИИ ПАРТИЙНОГО КОНТРОЛЯ ПРИ ЦК КПСС


тов. ШВЕРНИКУ Н.М.


 


Профессора Ленинградского Политехнического


Института им. M.И. Калинина


доктора технических наук Виноградова Н.П.

 


Заявление

 

В связи с проводимым Комиссией Партийного Контроля расследованием преступной деятельности работников Ленинградского Управления НКВД (МВД и МГБ) в годы Второй мировой войны я, как пострадавший в результате этой деятельности, считаю необходимым направить Вам памятную записку с изложением обстоятельств моего ареста и осуждения, которая, как я полагаю, может служить полезным материалом при указанном расследовании.

Приложение — памятная записка на 7 стр.

 

Профессор Виноградов Н.П.

 

20 сентября 1957 г.

г. Ленинград

 


ПАМЯТНАЯ ЗАПИСКА

об аресте и осуждении «за контрреволюционную деятельность» в 1942 году профессора Ленинградского Политехнического Института, доктора технических наук ВИНОГРАДОВА Н.П.

 

1. События, предшествующие аресту.

Начало Второй Мировой войны совпало с окончанием учебного года во ВТУЗ-ах.

На меня, как декана Механического факультета Института, выпала трудная задача в условиях мобилизации организованно завершить учебный год и в первую очередь — обеспечить выпуск окончивших факультет специалистов. Эта задача была факультетом успешно выполнена. В полном порядке были доведены до конца и переходные экзамены.

В конце августа мес. 1941 года, в связи с эвакуацией из Ленинграда зам. директора Института по научно-учебной части, я был назначен на эту должность. Являясь одновременно председателем Научно-технического совета Института, я совместно с членами Совета и зав. кафедрами Института провел большую работу по реорганизации научной деятельности кафедр и лабораторий, направив ее на тематику оборонного характера. Многие лаборатории были переключены на производственную работу для нужд фронта.

В качестве примеров можно указать, что ряд химических лабораторий был приспособлен к производству медицинских препаратов, лаборатории технологии металлов были загружены производством ручных гранат и некоторыми другими деталями военного снаряжения. При Институте была организована Центральная лаборатория ПВХО, обслуживающая весь Ленинград. Некоторые лаборатории и имеющиеся при них мастерские изготовляли точные приборы для военных целей, текстильная лаборатория выпускала медицинскую марлю и т.д.

Когда была создана Центральная городская комиссия по организации оборонных работ в ВУЗ-ах и ВТУЗ-ах Ленинграда, я принимал участие в ее работе как представитель Политехнического института.

По мере того как ухудшались условия жизни в Ленинграде, дирекции Института приходилось прилагать все более значительные усилия для поддержания бодрости духа и целостности коллектива работников Института, причем большая часть этих усилий по отношению к преподавательскому составу падала на меня, поскольку я, как старый работник Института, лучше чем кто-либо другой знал этот состав.

Приходилось мне заботиться и о сохранении материальных ценностей лабораторий и других учебных учреждений Института, поскольку мне было поручено возглавить Комиссию для разработки мероприятий по консервации Института и для подготовки плана развития его работы после ликвидации блокады. Эта работа была в основном выполнена, но не доведена до конца, так как 18 февраля 1942 года я был арестован органами НКВД.

 

2. Пребывание в тюрьме. Следствие и суд.

После произведенного в моей квартире обыска, который носил довольно поверхностный характер и не дал никаких результатов, я был направлен во внутреннюю тюрьму НКВД в Ленинграде и помещен в одиночную камеру.

Через несколько дней я был вызван ночью на первый допрос, который, как и все последующие, проводил следователь по фамилии Артемов.

При допросе мне не было предъявлено никаких обвинений, и следователь упорно предлагал мне сознаться в своих преступлениях, не давая даже намека на то, в чем они заключаются. Он заявлял при этом, что органам НКВД все известно, что мне ничего все равно не удастся скрыть, и, раз я арестован, значит, я виноват, так как НКВД не ошибается.

Поскольку я не знал за собой никакой вины, я не мог удовлетворить требование следователя и после двух-трех часов бесплодных пререканий я был отправлен им обратно в камеру «подумать».

Такие допросы с одинаковыми результатами повторялись каждую ночь, а иногда и дважды в ночь с небольшими перерывами.

Допросы раз от разу делались более мучительными, поскольку они протекали при возрастающем грубом нажиме со стороны следователя и сопровождались разного рода угрозами, направленными не только ко мне, но и к моей жене, находившейся на свободе. Длившиеся по несколько часов ночные допросы, протекавшие в весьма напряженной обстановке, лишали меня ночного отдыха, а спать в камере днем даже в сидячем положении не разрешалось, за чем тщательно следили надзиратели.

Поскольку я попал в тюрьму уже истощенным зимними месяцами блокады, и это истощение усиливалось вследствие весьма скудного тюремного питания, я стал быстро терять силы.

Вместе с тем обращение со мной следователя становилось все более грубым, оно сопровождалось разного рода угрозами и оскорбительными действиями. Он плевал мне в лицо, ставил носом в угол, угрожал перевести в карцер с применением мер воздействия, которыми добиваются правдивых показаний и признаний от бандитов. Что это были за меры, мне было известно, так как почти каждую ночь, когда я находился в камере, я мог слышать дикие вопли истязуемых людей, доносившиеся из коридора.

В моменты острых столкновений со следователем, как правило, заходили в его кабинет неизвестные мне вначале лица из числа работников НКВД, которые принимали участие в допросе, поощряя грубые выходки следователя и поддерживая их своими репликами. Впоследствии я узнал, что это были: начальник КРО Огольцов, начальник следственной части Кружков и неизвестный мне по служебному положению Альтшуллер.

В этот период следствия из различных реплик следователя я мог понять, что моя деятельность по сохранению жизнедеятельности Института расценивается как желание сохранить Институт к моменту прихода немцев.

Примерно через 15–20 дней после ареста, в течение которых, вследствие каждодневных допросов, я был лишен нормального сна и подвергался издевательствам следователя, на одном из очередных допросов я упал в обморок, и для приведения меня в сознание потребовался вызов врача.

Следует отметить, что сразу же после приведения меня в чувство следователь имел намерение вновь приступить к допросу, однако врач этому воспротивился, и я был отправлен в камеру, но на следующую ночь я опять был вызван к допросу.

После указанного случая мне стало ясно, что моей жизни угрожает опасность и что спасти ее я могу, лишь встав на путь ложных показаний.

Еще до моего ареста мне были известны случаи ареста научных работников различных ВУЗ-ов и ВТУЗ-ов Ленинграда, причем ходили слухи, что их аресты связаны с раскрытием какой-то тайной контрреволюционной организации научных работников Ленинграда. Используя эти слухи, а также намеки следователя на то, что я заботился о сохранении Института для передачи его немцам, я и решил давать ложные показания.

Первые же мои попытки в этом направлении встретили живую поддержку со стороны следователя. Когда же я стал давать подробные от начала до конца вымышленные показания, где признавал себя организатором контрреволюционной группы работников Политехнического Института, отношение ко мне со стороны следователя резко изменилось к лучшему: он стал помогать мне развивать намеченную мною линию и одновременно заботиться об улучшении условий моего существования в тюрьме. Меня стали кормить во время допросов, увеличили хлебный паек, разрешили получать передачи от жены, мне было позволено отдыхать днем после ночных допросов.

Эта перемена не освободила меня, однако, от дальнейших столкновений со следователем, поскольку мои показания не всегда его удовлетворяли, и он добивался от меня того, что ему было нужно, прежними грубыми приемами.

Были случаи, когда мои показания, длившиеся несколько ночей при явном одобрении следователя, после их окончания объявлялись им ложными (таковыми они и были) и имеющими целью запутать следствие, после чего мне приходилось придумывать какой-нибудь новый вариант лжи, удовлетворяющий следователя.

Под постоянным нажимом нравственного насилия я «признал» не только то, что являлся организатором контрреволюционной группы научных работников Политехнического Института, но и входил в центральную организацию научных работников Ленинграда и, наконец, возглавлял правительство, которое было составлено этой организацией на тот случай, чтобы в момент прихода немцев в Ленинград сотрудничать с ними и взять власть в городе в свои руки.

Все эти «признания» были связаны с оговором ряда лиц, которые якобы были вовлечены мною в эти организации, причем фамилии многих из них упорно подсказывались мне следователем.

Мне было, конечно, ясно, что следователь и руководящие им люди — Огольцов и Кружков — не верят ни одному слову моих показаний, но сознательно и планомерно плетут чудовищную сеть лжи и обмана, преследуя какие-то темные цели. Я полагал в ту пору, что они таким способом хотят оправдать свое существование и в опасные для военных людей дни войны отсидеться в стенах своих кабинетов, ни в чем не испытывая нужды. Позже я понял, что у них были иные более подлые цели.

За время следствия, длившегося около трех месяцев, были моменты, когда меня охватывало возмущение тем обманом, участником которого я являлся, и я отказывался от данных мною показаний, но это не приводило к положительным результатам. Путем нового нажима, угроз и притеснений со стороны Артемова, Огольцова и Кружкова я вынужден был возвращаться к своим ложным показаниям.

В процессе следствия я имел ряд очных ставок с оговоренными мною или оговорившими меня людьми. Эти ставки показывали, что и другие обвиняемые искали для себя спасения, как и я, в ложных показаниях, причем следователи без особого труда со своей стороны и сопротивления со стороны обвиняемых добивались согласованности в показаниях последних, в чем и заключалась задача очных ставок.

После окончания следствия и прекращения допросов для обвиняемых наступил период отдыха, в течение которого следственные органы производили обработку и оформление следственного материала, внося в него те или иные поправки. После их оформления мне, как и всем обвиняемым, была предоставлена возможность ознакомиться с этими материалами. Они составляли несколько томов, поскольку содержали показания всех обвиняемых по делу контрреволюционной организации научных работников Ленинграда. Ознакомление с этими материалами являлось, по существу, фикцией, формальным выполнением указаний закона, поскольку каждому из нас на это ознакомление отводился примерно один час времени. Однако, помимо беглого просмотра своих показаний и записи очных ставок, я сумел ознакомиться с титульным листом, предшествующим следственным материалам, из которого я узнал, что по нашему «делу» привлечено к ответственности около 300 чел. научных работников, среди которых я нашел много лиц, известных мне как выдающиеся ученые и преданные Советской власти люди.

Последнее обстоятельство, а также личное мое знакомство с применяемыми в тюрьме методами следствия, укрепили мое предположение, что все это дело является сплошной фальсификацией, и у меня впервые возникла мысль, что умышленное создание его имеет преступную цель — путем изъятия из жизни большой группы видных ученых ослабить силы русского народа в борьбе с фашизмом. Эта моя догадка получила в дальнейшем официальное подтверждение.

В лице Огольцова, Кружкова, Альтшуллера, Артемова и других следователей эта цель получила надежных исполнителей.

После того как все формальности в части материалов следствия были выполнены, обвиняемые ознакомлены с обвинительным заключением, был назначен день заседания Военного Трибунала, на котором должно было рассматриваться наше дело. Незадолго до назначенного дня ко мне пришел Кружков и после нескольких слов, имеющих целью ободрить меня перед предстоящим судом, стал советовать мне крепко держаться на суде за данные мною на следствии показания. Отказ от этих показаний, предупреждал он, может иметь для меня весьма нежелательные и тяжелые последствия. Его предупреждения были излишними, так как мне было ясно, что отказ от данных показаний повлечет за собой новое следствие, которое будет вестись теми же методами и лицами, как и первое, и рассчитывать на иные его результаты ни в коем случае не приходилось. Наоборот, моя забота в то время заключалась в том, чтобы суметь удержать в памяти уже данные мною показания, что при многочисленных и всегда ложных их вариантах было весьма затруднительно, особенно если учитывать полное истощение организма и значительное ослабление памяти.

Заседания Военного Трибунала состоялись 22 и 23 мая 1942 года. Перед судом предстало 13 человек: 7 — из состава Политехнического Института и 6 — из Холодильного Института.

Характерным для заседания суда, что следует отметить, было то, что все подсудимые признали себя виновными и никто из них не пытался отказаться от своих показаний. Все обвиняемые, кроме одного, были приговорены к высшей мере наказания. Таким образом, поставленная следствием цель — изъять из жизни группу научных работников — была успешно выполнена.

На другой день после суда в моей камере вновь появился Кружков со словами утешения и тут же стал настаивать, чтобы я подал ходатайство о помиловании в Президиум Верховного Совета СССР.

Несмотря на то, что такое ходатайство вновь означало признание мною своей вины, что не соответствовало действительности и по существу являлось обманом высшего органа СССР, я таковое ходатайство подал. В результате мне и всем другим подсудимым высшая мера наказания была заменена заключением в исправительно-трудовом лагере сроком на 10 лет.

 

3. Пребывание в заключении.

В конце июля 1942 года я был из Ленинграда направлен в Рыбинский исправительно-трудовой лагерь и сразу же, как больной дистрофией, помещен в лазарет, где и пробыл до конца ноября 1942 г.

По выходе из лазарета стал работать как инженер в Отделе главного механика Рыблага и после возобновления работ Волгостроя — в Техническом отделе Управления Волгостроя, где руководил проектными работами в области механического оборудования заводов и механизации строительных работ, подъемно-транспортного оборудования и металлических конструкций. За свои работы, которые позволили значительно снизить стоимость строительства, я был неоднократно премирован.

В конце 1949 года, когда по отношению к политическим заключенным стали применяться репрессии, я был этапирован из Рыблага в Дубравный лагерь, находящийся в Мордовии. В этом лагере по отношению к заключенным применялся более строгий режим.

Здесь я был назначен на должность начальника Конструкторского бюро при Управлении лагеря. На этой работе я пробыл до конца срока заключения, однако по истечении этого срока в феврале мес. 1952 г. я освобожден не был, и в тюремном вагоне через несколько пересыльных тюрем я был вывезен в Северный Казахстан. По прибытии на место мне было объявлено, что по окончании срока заключения в лагере мне назначена бессрочная ссылка. Местом ссылки оказался животноводческий совхоз в Кокчетавской области, расположенный в 100 км от железной дороги.

Никакой работы, соответствующей моей специальности и квалификации, совхоз мне предоставить не мог, и я в течение нескольких месяцев работал в должности ночного сторожа на скотном дворе. Эту работу я оставил, когда установил связь с своими родными и, получая от них материальную помощь, имел возможность заняться научной работой.

В течение своего заключения я неоднократно возбуждал ходатайства о пересмотре моего судебного дела, мотивируя их применявшимися ко мне незаконными методами следствия. На эти ходатайства я неизменно получал отказ «ввиду отсутствия основания». Лишь в конце 1954 года я подвергся допросу со стороны Кокчетавской Областной прокуратуры, а 9 февраля 1955 года Определением Военной Коллегии Верховного Суда СССР я был реабилитирован, и в марте мес. 1955 года освобожден из ссылки.

 

4. Возвращение в Ленинград.

В начале апреля мес. 1955 г. я возвратился в Ленинград, в конце того же месяца приказом по Политехническому Институту им. Калинина я был вновь зачислен в число работников Института как профессор кафедры подъемно-транспортных машин Механико-машиностроительного факультета.

Здесь я считаю необходимым отметить то исключительное внимание и теплоту, с которыми встретили мое возвращение в Институт дирекция Института, старые мои товарищи — профессора, молодые преподаватели и студенчество.

В декабре мес. 1956 г. мне исполнилось 70 лет. Эта дата была отмечена приказом Министра высшего образования, приказом директора Института и теплым чествованием в специальном заседании Совета Механико-машиностроительного факультета. Дирекцией Института возбуждено в соответствующих органах ходатайство о награждении меня в связи с 70-летием орденом Трудового Красного Знамени.

 

Профессор Виноградов

 

Ленинград

 

РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 3. Д. 6726. Т. 3. Л. 77–84. Подлинник. Машинописный текст, подпись — автограф.


Назад
© 2001-2016 АРХИВ АЛЕКСАНДРА Н. ЯКОВЛЕВА Правовая информация