Фонд Александра Н. Яковлева

Архив Александра Н. Яковлева

 
ФИЛИПП МИРОНОВ
Раздел VII. Расправа [Док. №№ 343–403]
Документ № 383

Протокол допроса Ф.К. Миронова в Особом отделе ВЧК (по делу № 8382)

25.02.1921

Я, нижеподписавшийся, допрошенный в качестве обвиняемого, показываю1:

1. Фамилия — Миронов.

2. Имя, отчество — Филипп Козьмич.

3. Возраст — 48 лет.

4. Происхождение — сын казака.

5. Местожительство — ст. Усть-Медведицкая.

6. Род занятий — военный.

7. Семейное положение — по первому браку разведен, женат вторым браком на Надежде Васильевне, 23 л., детей нет, жена беременна; от первой жены 3 детей и отец 70 лет.

8. Имущественное положение — ничего не имею.

9. Партийность — член партии РКП с 15 января 1920 г. (поступил в общем порядке в Борисоглебской орг[анизации]).

10. Политические убеждения — в общем разделяю линию партии.

11. Образование: общее — 3 класса гимназии; специальное — нет.

Спец. воен[ное] — Новочеркасское юнкерское училище, кончил в 1898 г.

12. Чем занимался и где служил:

а) до войны 1914 г. — в частях Донского казачьего войска без права поступления на какую-либо госуд. службу, до рев. движ. 1905 г. — в чине полковника.

б) до февральской революции 1917 г. — в действующей армии на Западном фронте в 32-м Донск. каз. полку, стар[ший] пом[ощник] ком[андира] полка.

в) до Октябрьской революции 1917 г. — в той же должности и части, и после Октябрьской революции, по выборам, к[оманди]ром того же полка.

г) с Октябрьской революции до ареста — военным комиссаром Усть-Медвед. округа, с 12 мая 1918 г. — в Красной Армии в разных должностях до командарма 2-й Конармии.

13. Сведения о прежней судимости — судился в 1919 г. за выступление против Соввласти, был приговорен к расстрелу, но ВЦИК помиловал, принимая во внимание мою прежнюю деятельность.

Показания по существу дела — Я был отозван из армии 4 декабря 1920 г., когда армия, в то время сведенная в корпус, находилась на ст. Волноваха и оберегала Донецкий бассейн от прорвавшихся махновских банд на восток. Заместителем [был] начдив 21-й Лысенко, но мне приказали ждать комкора Василенко. Корпус был переброшен в Ростов по распоряжению центра, а затем перешел в ст. Уманскую. Получив от штаба Кавказского фронта 5 февраля 1921 г. десятидневный отпуск, я поехал в ст. Усть-Медведицкую для проведания отца и детей троих от первой жены. В ст. Усть-Медведицкую прибыл 7–8 февраля 1921 г. Оттуда председатель тройки по установлению Советской власти Стукачев мне по прямому проводу предложил из ст. Михайловки провести ряд митингов и выпустить воззвания по поводу того, что восставший Вакулин указывает в своих воззваниях на то, что я иду ему на помощь, и предложил это опровергнуть2. Разговор мой со Стукачевым был списан с морзе и заверен почтов[ым] чиновником. 8 февраля 1921 г. в ст. Усть-Медведицкой по инициативе исполкома был созван митинг, разрешенный командующим войсками ст. Усть-Медведицкой, и я был официально приглашен Усть-Медведицким станичным исполкомом на желтой бумаге. Митинг носил чисто организованный характер, председателем был председатель исполкома Тарасов. Мне предоставили первое слово. Я говорил по заранее составленному конспекту3. Общие его черты следующие: осуждал восстание Вакулина, призывал к успешному проведению посевной кампании, указывал [на] необходимость равнения по Советской власти, особенно остановился на семьях красноармейцев, находящихся в тяжелом положении, касался ли я разверстки принудительной, не помню, но если и касался, то, безусловно, в положительном смысле, касался общей болезни партии в госуд. масштабе и др. После моей речи говорил Чевелев, местный партийный работник, бывший частный поверенный. Митинг был закончен с пением Интернационала.

8 февраля 1921 г. вечером ко мне пришли на мою квартиру Степан Васильевич Воропаев — председатель Распопинского станичного исполкома, Василий Сафронович Елансков, принесший массу заявлений от частных лиц на неправильные действия районного опродкома [т.] Пинска, на председателя окружного продовольственного комитета Заруднева и др., выразившихся хотя и в законных реквизициях, но в незаконном использовании реквизируемого; Иван Семенович Кочуков, местный житель, Голенев и Алексей Тимофеевич Скобиненко. Воропаев, Кочуков и Голенев — мои старые боевые товарищи с Октябрьских дней, дравшиеся со мной на баррикадах. Еланского я видел в первый раз. Скобиненко я знаю с 1917 г., и теперь, встретившись в ст. Усть-Медведицкой, он мне заявил, что он дезертир из партии, и ругал негодных элементов. Принималось во внимание то, как жили там, должны были бы быть наказаны, но сидят на ответственных постах. Я немного отступлю.

Между (собранием) митингом, происшедшим днем, и вечером, когда ко мне пришли названные лица, я встретил массу станичников, кои ко мне приходили, как к отцу, как это и раньше было, и излагали мне все те жалобы на свою тяжелую жизнь, как наболело в их сердце. Я не стану отрицать все те нетактичные действия многих работников на Дону, кои, не понимая местное крестьянство, применяют к ним грубую силу и репрессии даже там, где без этого можно обойтись. Я живу не умом, а душой. Все переданное мне станичниками произвело на меня сильное впечатление. Находясь на фронте, вечно в боях, я не имел представления о том, в каком тяжелом состоянии находилась наша страна, и, оторвавшись от армии и попав в среду крестьянства, мне душою стало жаль их состояние, так как каждый на что-нибудь да жаловался. Я, вышедший из природной среды, враг всякого насилия, переживал вместе с простым крестьянином. Я думал, почему так скверно живется трудовому казаку, и объяснение находил в нетактичных действиях отдельных лиц в станице, заявления на каковых мне отобрали при аресте. Вечером, придя домой, когда ко мне пришли названные выше лица, преданные мне люди, за исключением Скобиненко, которому я не особенно доверял, но потом согласился с ним, так как и он тоже критиковал нетактичные действия отдельных работников, мы, переговорив о тяжелом положении Дона, пришли к такому заключению, что, если впредь будет продолжаться не совсем правильная тактика советских и административных работников, в один прекрасный день против них может вылиться народный гнев. Я не имел в виду неделю, месяц, но имел в виду год-другой, так как положение крестьянства — казачества тяжелое, чуть не предвидится [разорение]4 станиц, к весне — голод, в чем мы опять-таки обвиняли лиц, явно чинящих неправильности.

Я предложил принять кое-какие меры, а именно следующие: считая Воропаева, Кочукова и Голенева преданными Советской власти и душою революционерами, организовать свою ячейку, которая в опасный для республики момент могла бы стать во главе местного населения и руководить им, чтоб оно не попало бы под влияние помещиков и генералов. До такого момента обязанность этой ячейки состояла в борьбе в среде партии и очищении ее рядов от вредных Советской власти элементов постоянным их клеймением. Находясь все время в боях, мне редко приходилось читать газеты и внимательно следить за государственным строительством, а за всю службу в Красной Армии мне не приходилось работать в тесной, прочной и хорошо спаянной коммунистической среде, а ту среду, где был я, я иногда не понимал, т.е. те случаи, когда члены партии превышали власть, отбирая от населения хотя бы даже курицу и присваивая себе. Я, не отрицая большинства честных работников, видел много нечестных. Что касается указаний на то, что мы на заседании говорили об учредительном собрании и земском соборе, то это вытекло из того, что если народ восстал бы, то новое правительство все равно носило бы какое-либо название. Точных решений, как именовать такую возможную власть, не выносилось. Происходило только в порядке общих рассуждений. Что касается критики народных комиссаров, то она была постольку, поскольку Ленин и Троцкий разошлись по вопросу о профсоюзах. Мы базировались, как на основе, на стр. 10 брошюры Кий «Республика Советов»5.

Я сказал, что еду в Москву выяснить все эти вопросы в центре и буду сообщать, но до моего возвращения никаких выступлений не делать. Чтоб не было недоразумений, я раздал оттиски, попавшиеся мне во время перекопского прорыва, печати с изображением оленя, ветки и латинской буквы «R»6, какие письма будут от меня. Кроме этого, как шифр должна была служить та же брошюрка «Республика Советов», указывая впереди страницу, а дальше цифрами порядок строк и букв от левого края. Карту Донской области (25 верст в дюйме) я дал Скобиненко, так как он просил, а у меня их было несколько. Схема организации ячеек7 у меня была старая, когда я еще подпольно работал в царской армии, и нового из себя ничего не представляет. Шифр также тогда практиковался. Против Совета я никакого выступления не готовил.

В Москву я выезжал по требованию Главкома. Никаких специальных поручений не имел. Мое личное желание было, приехав в Москву, довести до сведения центра на те безобразия, кои творятся у нас на Дону. В армии противосоветская агитация заметно не велась; я о ней узнал на ст. Уманская, когда мне секретно сообщили из политотдела, что там ведется агитация, принятыми от Врангеля. Самая ненадежная была мотоциклетная команда, как влитая целиком от Врангеля, но ее разрешил сам комиссар оставить. Она в боях с Махно оказала большую услугу.

Чернушкин Арсений Борисович, быв. подъесаул, мой зять, был при мне в качестве для поручений, раньше служил у Деникина, а в 1920 г. остался в Екатеринодаре. Кажется, что он сейчас арестован. При мне был только неделю. Вакулина знаю с 1918 г. по должности к[оманди]ра роты в 23-й дивизии. Тогда с ним расстался и ни разу его не встречал. Голиков Александр Григорьевич в Балашове, начдив 15-й кавалер[ийской]. Знаю с 1918 г., когда я командовал в 1918 г. дивизией, а он командовал артиллерией (начарт). Последний раз с ним виделся в средних числах июля 1919 г. в сл. Михайловке, где я по поручению Южного фронта формировал казаков. Переписку с ним с того времени не вел. Узнал только теперь, приехав в Михайловку. По организации ячеек никто, кроме бывших на собрании, не знает. Подпись к Голикову я дал по просьбе Скобиненко, и то на основании рекомендации Воропаева. То, что Скобиненко ехал в 15-ю кавдивизию с целью организации ячеек по моему поручению, отрицаю. В партии эсеров и меньшевиков никогда не состоял. Я — самородок-революционер. Во мне взгляды коммуниста в достаточной степени не укоренились, работал далеко от партии. За Врангеля, т.е. за его разгром, я награжден орденом Красного Знамени, Почетным золотым оружием и золотыми часами. Оценка боевой деятельности вообще армии и моей видна из приказов РВС Республики от 4 декабря 1920 г. № 7078.

Зла и заговора против Советской власти не замышлял и искренно всегда стремился укрепить социальную революцию, и это доказал на внешних фронтах, особенно на последнем, Врангелевском. Я ничего не скрыл и ничего не утаил, знаю, что меня ждет тяжкое наказание, но одно хочу сказать, чтобы центральная власть судила меня по справедливости и не усомнилась в моей преданности ее идее. Всю эту организацию создала минута впечатления в ст. Арчада, где я встретил Барышникова, которому накануне при требовании подводы я показывал приказ № 7078 и посмеялся, что удачи белым со мной не было и не будет. Барышников, несмотря на все это, вызвал с моей стороны грубый протест, создавший мое душевное состояние, вызвавшееся в связи с наблюдениями случаев начинающейся голодной смерти в станицах и хуторах и др. безобразиями — эту случайную организацию, направленную, во всяком случае, не во вред соц. революции, а на ее укрепление. Барышникова я в 1918 г. сам брал в плен у Деникина — бывший белогвардеец. С моих слов записано верно.

На окружной партийной конференции избран делегатом на областную партийную конференцию на 25 февраля из 64 голосов 63.

 

Гражданин Ф. Миронов8

Допрос снимал состоящий для поручений при ОО ВЧК Банга

 

ЦА ФСБ РФ. С/д Н-217. Т. 7. Л. 89–92. Автограф Банги.


Назад
© 2001-2016 АРХИВ АЛЕКСАНДРА Н. ЯКОВЛЕВА Правовая информация