Фонд Александра Н. Яковлева

Архив Александра Н. Яковлева

 
БОЛЬШАЯ ЦЕНЗУРА
Раздел третий. «ВЕЛИКИЙ ПЕРЕЛОМ» (1930 — сентябрь 1939) [Документы №№ 131–369]
Документ № 321

Стенографическая запись беседы Демьяна Бедного со Ставским

17.11.1937

[Д. БЕДНЫЙ.] Начнем c этих замечательных «Богатырей»1. Года 2½ тому назад пришел ко мне Таиров и принес эту самую знаменитую партитуру «Богатырей», подтекстованную, и говорит: «Ефим Алексеевич, мировое событие — нашли богатырскую музыку, обязательно надо ее реализовать, а кто же, кроме вас, может дать текст». Он даже говорил, что не дать текст, а просто освежить его. «Просмотрите это дело». Я посмотрел. Действительно, текст никудышный. Прежде всего никудышный со стороны сумбурной: композиция непонятна — что и к чему. То ли она была сделана по какой-то старой опере с богатырским сюжетом, берут старые мелодии, а бьют на итальянские мелодии, то ли было другое. Там и свадьба с жертвоприношениями Перуну, и богатыри. И богатыри называются там «чудилами», «купилами» — в общем, не поймешь. Богатыри даны в таком жалком виде, что тут нечего говорить. Это действительно была какая-то тема по богатырям, а им противопоставлялся мужик, Фома. Этот мужичишка — дурак такой придурковатый, сказочный какой-то мужичишка, у которого как в сказках: делает глупо, а осуществляется. Даже этот мужичишка с хлопушкой ходит. А богатырей как ударит хлопушкой, они и падают. Одним словом, чепуха. Я говорю Таирову: «Этот текст я никак не могу освежить, это — белиберда» и отказался.

Прошло несколько месяцев. Он все мне звонил, а я упорно отказывался. Наконец, он призвал меня к себе в театр, и Литовский там был и стал мне говорить, что это гениальная вещь, что ее надо вывести в люди. Опять я не согласился. Уже дорогой, когда я ехал домой, Литовский меня уговаривал. Я говорил: «Что я буду писать, у меня в уме нет сюжета». И музыка — знаешь... вот у тебя жертвоприношение, вот свадьба. Я решил подумать. Позвал к себе критика Брауде и спрашиваю: «Можно что-нибудь сделать новое на этом сюжете?» Он говорит: «Нет, это невозможно». Я немножко еще подумал и стал выдумывать. Нельзя сказать, как выдумывают. Какая-то экспозиция новая, надо что-то написать. Богатырей, черт их знает, надо выделывать. Всякие там Густомыслы... Думаю, возьму как я эту пьяную бражку князя Владимира после крещения. Вот они, дескать, после крещения угостились, а потом испугались.

Двоеверие. Ведь известно, что на Руси было двоеверие. Даже в «Слове о полку Игореве» даны языческие образы. Это тоже типично княжеская вещь «Слово о полку Игореве». И там языческие образы. Так что мне не представлялось, что это двоеверие на второй день после крещения не было неправильным. Ведь смешно, что это фарс — оперный фарс. В то же время я хотел, чтобы фарс фарсом, но чтобы походило на историю. Поэтому я черт знает сколько книг прочитал, чтобы овладеть былинной экспозицией. К Перуну я подходил — Перун занимает три партитуры. А с богатырями? Они поют шансонетные мотивы из «Прекрасной Елены». Тут мне показалось, что я нашел гениальный выход: это не богатыри, а разложившаяся часть богатырей. Опять же и в летописях. Я опирался на летописи. Да и былины так мне представлялись. Пересмотрел я былины все. В былинах князь Владимир окарачь ползет. Соловей-Разбойник свистит, и все падают от его свиста. Тут с моей тогдашней точки зрения надо было оттенить, что это были не богатыри, а чепуха, «купилы», «чудилы», а не богатыри. А ведь нужно было и героику брать в то же время. Тогда я опять обратился к фольклору. Вот тут я запутался в былинах и в разбойничьих песнях. Думал, что героику я включаю сюда. Тут мне казалось, что это героика всюду в былинах и в русской литературе, и на театре, и везде разбойники представляются художественным героическим пятном. Такая традиция была, и я от нее не ушел. Всякие этакие «выплывают расписные», и опять-таки по летописи умножились разбои на земле русской — жалуется Владимир. И грабили его здорово эти дружинники. Не зря эти разбойники были. Конечно, это не сознание, какое там сознание — стихия была и больше ничего. Это явление, когда смута превращается в новую степень и ведет к Стеньке Разину и Пугачевым. Но средств у меня по фарсу для выявления такой тенденции не было. Можно было их показать в разбойничьем приличном виде. У них отбили трех товарищей — дружина этого Соловья, и они хотят спасать. Так что, по сути дела, сделать их традиционно привлекательными нельзя было. Всю красоту, которую я мог намазать, я приложил: «Или живыми вам не быть, или...» Кто же распутает это? Свадьба. Так что и свадьбу я сочиняю. Только свадьбу наоборот. Он хотел выкрасть невесту и принес Перуну в жертву этих трех разбойников. Начинается интрига фарсовая. Он крадет вместо невесты будущую свою мать. Потом Владимиров народ. Понимаешь, масса людей меня как-то связывает. В партитуре была какая-то чародейка, и мне надо было какую-нибудь чародейку найти. Тогда я строю так, что греческая царевна. А когда начался пир, тогда опять началась путаница. Это я путался в так называемых фарсовых положениях. Я хотел какую-то занятную интригу сделать, потому что ее не было там. Вертелся я, писал-писал, после того, как договорился. Потом бросил. Потом мне показалось, что я нашел кончик. Я отдал Таирову и сказал ему, что эта вещь еще в стадии работы, надо еще над ней посидеть. Он же торопился реализовать как можно скорее. Стащил Литовскому. Литовский одобрил, позвонил мне и говорит, что восхитительная вещь вышла у меня. Потом в процессе постановки я опять взял текст, посмотрел и прошелся по нему с карандашом. Так прошелся, как обычно проходятся — чертей рисуют на полях. Были неудачные выражения, одна-две загадки с намеками на сексуальность. Так что этот цензурированный экземпляр я провел своей цензурой. В таком сильно укороченном виде оно и пошло. (Лапти я там выкинул.) В летописи говорилось о лаптях, и это у меня очень засело в голове. Я даже речь говорил на колхозном съезде в Москве. Говорил, что в летописи есть такие слова, что, дескать, лапотники те, которые в сапогах ходят. Надо искать других. Этот образ мной владел. Я этот образ изгнал из этой пьесы. Потом еще кое-что выкинул и пошло. И надо правду сказать, что она побывала и у Литовского, и у Керженцева, и у Боярского. Она вообще ползала всюду, эта гадина. И единственно, что я слышал боком, что Керженцев сказал: «Скучно страшно и грубый язык». Я по этой линии в работе актеров менял текст. Ведь текст менялся, главным образом, по сокращениям. Я учитывал это замечание Керженцева, хотя и злился: «Как это я мог скучную вещь написать?» И я думал, как бы это посмешнее написать. В смысле языка, в смысле грубости кое-что выбросил.

Дальше такая штука — не знаю как мне назвать, но какая то чудная слепота: я настолько был уверен, что пьеса уже так безукоризненна и никакого отношения не имеет ни к каким проблемам, что написал статью и напечатал ее в «Правде». Взял и изложил всю концепцию пьесы. Поместили ее 24-го. Так эта статья и называется: «Богатыри». Я все написал, все учел, что «Руси веселье — есть пити», что крещение приняло вид пьянки, что я не текст богатырей брал, что сам Владимир богатырем не был и ссылался я на сказки. То есть концепция этих богатырей в смысле подачи богатырей ясно показана. Я писал спокойно, и статья появилась в «Правде». Никто ничего не сказал. Бить меня надо было в то время.

Я только показываю на это, как на самое больное место. Главная причина: глупость, и проделана была эта глупость не под шумок, тихонечко, скрываясь, пришел я в «Правду» и прямо сказал. Я потирал руки и хвастался — что я нагородил. Все данные были налицо, чтобы протереть мне глаза. В этой статье вся порочность пьесы выявлена.

На другой день принимают пьесу в Главискусстве — Боярский, Орловский и ряд других т.т. Посмотрел ее и я. Что-то она мне показалась скучной. Думаю, что с ней сделать, что-то она скучна. Мне говорят: «видите ли, на театральном представлении то, что вы написали, отольется в формы, и несколько другие рельефы получатся. Например, богатыри уж так окарикатурены, до излишка. А вот разбойники, разбойники — больше ничего. Правда, такие разбойники могли поколотить, но как-то они бледнеют в сравнении с подачей. Надо их как-то облагородить».

И вот тут я сделал ту основную ошибку, которой у меня раньше не было. После просмотра Главискусством и указаний, что их надо лучше подать, я тут же, в театре, написал 15 строк, надо было оттенить, что этим честным разбойникам жалко, что это — не те богатыри, и я поставил в апофеозе: «Где они, богатыри? Разве такие были богатыри? Вырастим своих богатырей из народа». И няня Владимира говорит: «Не те богатыри». Эту штуку, уж мне, дай им бог здоровья, посоветовали.

Значит, что же получилось? Правда, надо сказать, что у художников «мозги через полосу». Как дойдет до какого нибудь пятна, могут эти мозги замутиться. Но тут надо сказать, для чего же тогда Мехлис сидит в «Правде»? Ведь приносят ему стихи, он скажет, что это не то, что надо переделать. Голова у меня не вождевая, все-таки художественная голова. Значит, начинаю я эту штуку, делаю ошибку одну — другую — третью — четвертую, а когда их набирается четыре, тогда хочет автор или не хочет автор, а получается тенденция. Ошибки отчетливые, и вот, протираешь глаза и думаешь: «Господи, что со мной случилось?» Так вот: со мной это получилось в классическом виде. Первая ошибка была, что я взялся за эту работу. Эта, прямо сказать, ошибка — корень всего этого дела. Мне за эту работу не надо было браться. Вторая ошибка та, что, как я ни выпутывался — Таиров меня уговорил. Ведь я видел, что чепуха. Меня уговорили, что это фарс, ведь не политисторию помещать в фарсе. Ведь сценический опыт у меня грошовый. Я думал так: что это фарс, это не хроника Шекспировская, а фарс, где богатыри танцуют, Владимир засыпает... Выпутывался я, выпутывался из этой истории и все-таки не выпутался. Оказалось, что крен есть в сторону ущемления богатырей. Когда эта гадюка ползала по всем инстанциям, и никто против этой гадюки не возражал, я думал: «Ну, молодец, значит, справился». А относительно крещения я не думал. Смотря на богатырей как на фарсовую партитуру, я и крещение подал фарсово, я не видел, что к нему нельзя подходить фарсово. Я уже теперь подумал, как же это люди свежекрещенные чего-то... Во мне сказалась, во-первых, старая отрыжка антирелигиозника. Очень я долго на этом деле работать привык. С этой верой обращался непочтительно. И сказались какие-то старые навыки. Я сам не видел, но говорят, лет шесть назад был фарс «Крещение». Вот в области крещения сказался этот навык антирелигиозника, потом также там оказалось, что я действительно был подкреплен (не знаю, как это сказать) сильными знаниями. Потому что я руководствовался таким трудом, как труд проф. Голубинского. Проф. Голубинский был самым выдающимся историком русской церкви. У него замечательный труд. Теперь я готов этот труд сжечь. Он пишет о крещении, об этом выборе веры с прискорбием: «Не могу не сказать, что это — легенда. Такая легенда о приеме и выборе веры была и в других странах». (Напр. Кузари)2. Этот авторитет для меня был несокрушимым. Было что-то такое вроде проникновения какой-то культуры. Вообще, крещение, как его историки описывали, считалось в полной мере легендой. Так что я шел по теме легендарной. Вообще же, о крещении у меня не было мысли. Сейчас я думаю, какая у меня была подсознательная подкладка: тут еще могла сказаться традиция, тут могла сказаться злоба, которая часто диктовала моим стихам. Это не тенденция, а злое настроение. Политически я его сознаю, я прекрасно понимаю, когда говорят: «Слезай с печки», а как дойдет до настроения, так и заклокочет. Ведь я десятки лет на этом деле травленный и злоба у меня есть. Если бы я думал об этом, когда писал. Настолько внедрилось мне в голову это православие, самодержавие, народность, что эти три понятия представлялись мне в формах невежественных. Мне это представлялось: «бей жидов, спасай Россию» — славянофильством. Я только бил по этим трем титанам. Ведь я не думал, когда писал, а теперь голову ломаю. Уж очень долго перед моими глазами маячили эти православие, самодержавие и народность. Очень долго. Причем, как нечто единое. И вот под впечатлением этого отвратительного впечатления от православия, самодержавия и народничества3 я и выкинул штуку. И получилась чепуха. Ведь я привык думать, что Византия пришла к нам с крещением. А византизм было страшное для меня слово. Ведь мы с крещением получали византизм, восток. Мы повернулись спиной к Западу. Византия от Рима отошла и дала нам наиболее порочную форму христианства. Как это христианство ни является прогрессивным, но форма была настолько жуткая для нас, что дала и обоготворение царской власти, дала нам московских государей. Эта идеология византизма держала нас до Октября, т.е. если византизм был прогрессивен на тот момент, то потом он стал для нас хуже татарского ига, он отвратил нас на сотни лет от Запада. Даже поляки, рыцарство свое создавали, войско создавали, и эти войска били Россию. Византизм этот был обскурантизм. При всех тех культурных явлениях, как, например, грамота, и вообще, учитывая всю культуру, мы говорили, не о культуре, которую принес византизм, а больше говорили об ужасах, которые он нам дал. Да и сама конструкция восточного православия была не к укреплению русского государства.

Да что говорить, словом, крещение я проморгал, я теперь только понимаю это. И тут я оглядываюсь на один случай: однажды Сталин сказал мне, ткнувши пальцем в библиотеку: «Это твой классовый враг». Я тогда посмеялся, а смотри, как получается правильно. Я эту библиотеку уничтожу, если уцелею. Ее сжечь надо. Потому, что концепция, которая у меня получилась, как-то традиционно написана.

Ошибкой у меня было то, что когда я взялся за работу, о крещении я не подумал. С разбойниками... меня просто толкали на это дело. Говорят, украсить надо, я и давай! Но ведь мной владели опять-таки традиции, «разбойников удалых». Удалая красота: «товарищи, не выдадим». И главное, надо окрашивать их в поэтические краски. Поэтического облачения столько, что я его не сумел снять. Вообще, там разбойнички честные, лесные — пожалуйста. Я прямо в театре писал — давай их подпирать. Вот, когда получается такая штука, когда автору говорят: «у тебя тенденция», то сначала не понимаешь, а потом ужасаешься и понимаешь.

Текста до настоящего времени еще нет, из театра мне не прислали. То, что пьеса имела успех, меня поразило. Душа у меня к этой пьесе не лежала. Ведь что получилось: «Из мертвой головы гробовая змея, шипя между тем выползала»4. Ведь в этом году я перед всем светом изобразил, что я взбодрился, что я делаю очень много. Тут и «Красноармеец Иванов», и выступления в связи с Уругваем, и «Красный кут», который сам Сталин оценил5. Вообще, продукция последнего года была хорошая. Обо мне говорили: «Демьян совершенно помолодел». Такое было ощущение веселья, бодрости, писал почти без промашки, а за спиной эта гадюка была. Я думал, что эта пьеса не моя основная линия. 90 % моей работы идет, а где-то сбоку делаются «Богатыри».

Тут что интересно, что эта партитура провалилась у Бородина, провалилась, потому что под богатырями видели каких-то купцов. Вообще, никто этой оперы не принял и ее сняли. У меня тоже получилось, что никто ничего не понял. И вот у меня остается досада. Мы с Мехлисом в хороших отношениях. И вот получается, что один человек сидит, а здесь в неведомой мне области целый аппарат взялся за это дело. Проходит пьеса, и Репертком, и Главискусство — никто не сигнализировал. Ну, вот что Керженцев? Я поздравляю, что у него такие светлые глаза, но почему он не видел этого год назад? Ведь не было бы тогда моего позора! Думаю, что ему тоже протерли глаза. Если он видел, то почему он мне не сказал? Мог ли Репертком пропустить такое дело? Ведь вообще написана какая-то белиберда, не веришь, что фраза может звучать, а со сцены она звучит, и получается совершенно неожиданный успех. Вот тут-то и зачесалось, и давай налегать на разбойников. И тут целый ряд ошибок: первая, вторая, третья ошибки. Мало того, сам хвастался в «Правде»: «вот, какая замечательная концепция».

Я опираюсь на статью в «Правде» в одном отношении. Я сейчас совершенно разбит, и, как говорится, с меня взятки гладки. Но все-таки основное, почему я ссылаюсь на «Правду», — это то, что я не хочу заканчивать свою работу под выкрики, что я обманул партию. Как же я обманул, когда я сам прямо говорил: есть какая-нибудь тенденция? Но кто может проводить тенденцию? Враг или дурак. Но я же не могу сказать, что я враг. Откуда же я возьму, что я — враг? Враг не так бы действовал. Враг не выступал бы прямо и не говорил о своих действиях, он бы тоненько это дело проводил. А я ведь сидел в Советах и работал совершенно открыто6. Как дурак? Да, но как же я все-таки писал так много хороших вещей? И временами я как-будто не дурак. И вот тут мне в голову приходит эта чересполосица. На это и Союз Писателей поставлен, чтобы за этой чересполосицей следить. Ведь у писателя логика — одно, интуиция — другое, и получается... Я все раздумывал, как это могло случиться? Почему я дурак? Где я дурак? Сейчас я не могу совсем смотреть на книги. Вот эти фигуры богатырей стоят: завтра я их продам за три копейки. Ведь подумать только: быть в таком глупом положении. Оправдываться? Да что я буду оправдываться, когда насквозь получилась чепуха. Удивляюсь, как я это написал, удивляюсь, как Керженцев не заметил, как другие инстанции не заметили.

Я не знаю, все ли я сказал, что хотел сказать. Основное, что ошибки налицо, но делались они открыто, причем с полной гарантией того, чтобы кто-то их вовремя заметил.

СТАВСКИЙ. Почему к нам не пошел в Союз?

Д. БЕДНЫЙ. Да ведь давнее дело. Полтора года назад было написано. Да ведь и стыдно было, ведь это же фарс. Ведь я помогал вытащить партитурный текст. Ведь я пострадал из-за специфики самой работы. Если бы я писал пьесу, трагедию, хронику, а то фарс, да ведь это вообще хреновина. Это мне вообще не казалось серьезным делом.

Ну, знаешь, переживать это трудно, так трудно, что даже я не знаю. Просто не знаю. Вот почему я просил, чтобы ты ко мне приехал. Сам я просто не могу вообще выходить. Не могу действовать, просто парализован. Чудовищные мысли в голове бродят. Все-таки за спиной 20 лет работы. Позорить свою работу — это значит позорить всю свою жизнь. Как я себе не говорил, что это — фарс, что другие видели, а все-таки... А кто показал первый? Молотов. Вот кто протер глаза и тому же Керженцеву. А раньше Керженцев не видел. Он теперь видит хорошо, но я теперь лучше Керженцева вижу. Я десять ошибок вижу лучше Керженцева. Как повернешь, хоть глаз не поднимай.

Для меня вопрос такой: если я так оскандалился, то хотя бы спасти ту мою честь революционера. Я имел уже однажды случай, потрясения с «Слезай с печки». Я тоже тяжело переживал этот случай. Я говорил: где был редактор? Почему меня пропустили? Я смотрел на это, как на агитку, и на «Богатырей» я смотрел, как на агитку. Я тоже очень тяжело переживал «Слезай с печки». Но потом я собой овладел, потому что ко мне была проявлена максимальная ласковость. Но это были моральные страдания. А в остальном отношении я был обласкан. И все-таки, мне было трудно, трудно, трудно. И обидно то, что эта самая гадюка вылезла в тот самый момент, когда я как-будто вспорхнул. У меня сейчас нет никаких оснований ожидать беспредельных ласк. Я вообще как-то скис, и ничего не понимаю. У меня первая мысль, чтобы не свалиться, не сорваться. Хочется жить, просто из любопытства. Хочется смотреть дальше, как это завершится. Но жить без работы и смотреть, как работают другие — невозможно. На книги я смотрю с отвращением. Сказать, что я не оправлюсь, не могу, потому что один раз я уже нашел в себе силу оправиться. Я сейчас сильно психически подавлен, ничего не понимаю, но, тем не менее, интерес к жизни у меня настолько велик, что я говорю тебе: что хотя я и опозорил свое перо, но у меня есть руки. Я знаю только библиотечное дело, меня можно было бы использовать в какой-нибудь Книжной палате, от другой работы я отвык, просто профессия была литературная. Но главнее, что я хочу, чтобы не думали, что я обманом протаскивал тенденцию. Ужасно мне интересно из-за разбойников, из-за князя Владимира так влопаться. Это просто мое несчастье и больше ничего, а обмана не было. Глупость была. Я тебе пытался рассказать, как это было, как это все произошло.

СТАВСКИЙ. Мне один вопрос неясен. Вот «Слезай с печки», ведь это же урок. Неужели, когда ты писал «Богатыри», тебе не пришло в голову «Слезай с печки»?

БЕДНЫЙ. Как же, все время об этом думал.

СТАВСКИЙ. Чего хотел Таиров?

БЕДНЫЙ. Я тебе прямо скажу. Он эстет, он увлекся этим сюжетом, ему хотелось свежинки, порадовать, удивить. Ведь у него там музыкальная комедия есть в театре. У него тенденции не было. Это он мне дал мысль, что это — фарс, что это — не фельетон в «Правде», и не пьеса. «Богатыри» должны быть смешными. По экспозиции они смешны. Тут я запутался: с одной стороны, в былинах. Да и в последней книжке говорится: «Князь Владимир ползет окарачь». Я запутался в былинах. Что тут говорить? Ведь знал я. И карабкался. И разбойников делал, и народ делал. Стараний было сколько хочешь, а вот не вышло. Там, где я старался, оказались самые острые углы. Мне показалась опороченной концепция. Нет никакого утешения. У жулика есть хоть такое утешение, что знал, что делал, и поймали. А у меня этого утешения нет. Я усиленно подчеркивал, что не те богатыря, и я не выкарабкался.

Поучительно то, что если ты сделал одну ошибку, сделал вторую, перелезь в третью, четвертую и получится такая история. И это не потому, что я дурак.

Знаешь, как надо назвать «Богатырей»? «Не в свои сани не садись — черт знает куда приедешь».

У меня бывают тяжелые моменты в смысле здоровья. Я четвертый день сна не вижу, я все хожу, хожу, хожу. Иногда немножко прочухаюсь, а потом опять. Ну, учитывая, что я сахарник на нервной почве, я представляю, что нервы выделывают с этим сахаром7. Я не хочу не только вольно, но и невольно дать кому-нибудь повод подумать, что я не выдержу. Не хочу я этих разговоров. Я хочу, получивши премию по заслугам, выйти с веселым видом. Я хочу выдержать.

СТАВСКИЙ. И надо выдержать, и выдержишь.

Д. БЕДНЫЙ. Нет, при всех условиях я чувствую, что у меня кошмарные мысли, и все дома в тревоге, и все ходят за мной по пятам и дежурят.

По крайней мере, ты видел, что нет утайки, что я действовал открыто. Я сам же на себя насыпал, раскрыл картину — дураков всегда бьют. Если признают, что обман — тогда другое дало. Ошибка дурацкая — это одно, а обманывать! В жизни никогда не обманывал. Ты знаешь, эту концепцию надо прорабатывать очень много. Этой концепцией полны целые тома.

СТАВСКИЙ. Что же, в этой статье выражено содержание?

БЕДНЫЙ. Ну да. Я ничего не скрывал. Я все перенесу, но если найдут обман — я этого не перенесу. Кого же я обманывал?

Где же был Керженцев? Ну, Сталин мог не прочесть, но ведь Керженцев должен был прочесть. Еще не протерты были у него глаза. Если бы мне не другой день сказали: «Да что ты, сукин сын...» Я бы был поражен, схватился бы за остатки волос, но дело бы можно было поправить.

Я, может быть, сумбурно говорил, но я боялся, что строфант8 перестанет действовать, и я не смогу рассказать тебе всего. Но все-таки, я думаю, что хотя я сформулировал плохо, все же я сказал. Я никуда не хожу, даже к телефону не подхожу.

Основная мысль моя: есть у меня ошибки? Знали об этом сигнальные органы и толкнули меня на украшение разбойников.

СТАВСКИЙ. Разговаривал ты с кем-нибудь?

БЕДНЫЙ. Только с сегодняшнего дня начал разговаривать.

Если не дай бог я помру, это против моего желания. Хочется жить и видеть все, что делается. Черт, тяжело! Так стыдно, что я такой человек, мог быть дураком прямо до ужаса. Меня надо, понимаешь, просто на какую-то работу посадить, чтобы не думать.

Керженцев пишет, что эта тенденция играет на руку кому-то другому. Всю жизнь бьюсь, чтобы не было на руку кому другому. А тут разбойники, богатыри и т.д. Да ведь Керженцев мог закрыть эту пьесу. Я всех звал на первое представление. Ведь я разве враг себе? Ведь приходили люди, как же они не видели? Тут же и не в «Богатырях» дело. Я считаю основной ошибкой — разбойники. В «Богатырях» я не сумел выпутаться из старой партитуры. А тут я усугубил.

Нет, я совершенно потрясен этой чепухой. Мне эти «Богатыри» не были нужны ни в каком смысле. Как сел не в свои сани, так и поехал. А ведь театр не остановишь. Я за месяц до представления говорил: сгорел бы этот театр. Жена мне уж мылила, мылила голову. Просто какое-то предчувствие у меня было, не нравилось мне все это.

Мне только интересно, ведь Керженцев же умный, как же он проглядел? Ну, хорошо, я проглядел. Я ставлю свою голову. Но почему Керженцев не помог? Тут у меня большая обида на контролирующие органы. Таиров мне говорил: ведь это же фарс, чего вы боитесь «Богатырей»? Кто же фарс всерьез принимает?

Я никогда не претендовал на ясность политического мышления. Ведь не только «Слезай с печки» критиковали, когда в Октябрьские дни народ побежал, так я начал их ругать в печати. А Ленин мне тогда намылил голову и говорит: «Разве Вы не понимаете? Несчастный народ». Если бы я очутился в таком положении, что отошел бы и несколько окреп — я берусь написать, сколько угодно поэм и гармонию соблюсти, я накопил материал о героике наших дней. И к съезду думал преподнести9.

СТАВСКИЙ. И напишешь.

БЕДНЫЙ. Я теперь писать <к> съезду не могу. Я считаю, что надо сказать, что меня, сукина сына, надо в такие дни выкинуть из Москвы. Тут нужен какой-то особый голос. Вот во время процесса троцкистов я думал, вот я вам покажу теперь. Хлестко написал, в стиле насмешки10. Меня вызвал Каганович и говорит: «Это здорово, но не такой тон требуется». А яговорю:

«Да ведь я уже написал несколько стихов». И вот тут я пошел домой, обдумал все и надиктовал стихи, которые получилась одними из лучших моих стихов11.

Пусть меня называют дураком, пусть смеются, пусть что хотят делают, но пусть говорят обо мне без той тенденции, что я хотел обмануть. Я буду таскать в кармане «Правду» и говорить: вот, никого я не обманул. Ты знаешь, когда Молотов пришел и посмотрел пьесу и вскипел, только тут я понял: «Мать честная! А мы-то прикрашивали разбойников».12

 

Верно: Секретарь Культпросветотдела ЦК ВКП(б) Сперанская

 

17.XI.36 г.


 

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 257. Л. 25–41. Машинописный текст. Подпись — автограф.


Назад
© 2001-2016 АРХИВ АЛЕКСАНДРА Н. ЯКОВЛЕВА Правовая информация