Фонд Александра Н. Яковлева

Архив Александра Н. Яковлева

 
БОЛЬШАЯ ЦЕНЗУРА
Раздел третий. «ВЕЛИКИЙ ПЕРЕЛОМ» (1930 — сентябрь 1939) [Документы №№ 131–369]
Документ № 366

ВойтинскаяСталину. Покаянное письмо и просьба о помощи


30.01.19391


 

Товарищ Сталин!

Тов. Фадеев на широком заседании информировал о решении ЦК по ряду вопросов, в частности, по вопросу о «Литературной газете»2. Опираясь на беседу с Вами, тов. Ждановым и тов. Молотовым, он говорил обо мне как человеке беспринципном, не оправдавшем доверия партии3. Он даже сказал, что, мол, в Литгазете в качестве редакторов всегда сидели враги народа, противопоставлявшие себя союзу писателей. И выходило, что я проводила в газете вражескую работу, делала антипартийное дело.

Я не считала возможным давать справки на этом заседании. Прием представителей Союза писателей, такое огромное радостное событие для литературы, что стыдно было говорить о своих делах. Да и судьба моя не имеет значения в таком большом политическом деле. Но меня убивает мысль, что Вам — нашему вождю и учителю — меня представили как антипартийного человека, преследующего какие-то личные цеди. Речь идет о моей чести как коммуниста, о том, как я оправдываю высокое звание члена партии.

В ноябре месяце я была назначена заместителем редактора «Литературной газеты», редактора назначено не было, и я все это время и.о. редактора4.

Мне было трудно потому, что одновременно я вела разведывательную работу по заданию органов НКВД. Поэтому бывало, что в газете я не имела права выступать против людей, о которых я знала, что они враги.

Как редактор я обязана была выступать против Кольцова. Год тому назад я сообщила в Отдел Печати, что по моим предположениям, по заданиям Мроцкого ведется вредительская работа по отношению к иностранным писателям. Я предполагала, что Кольцов, Динамов осуществляют план, связанный с убийством Горького.

Мне были известны некоторые политические настроения Кольцова, его морально бытовое разложение.

Но как работник НКВД я обязана была установить связь с Кольцовым и не могла открыто выступать против него.

Поэтому я сигнализировала Никитину о неблагополучии в Жургазе, но продолжала печатать Кольцова.

Как редактор я обязана была открыто бороться против Никитина, которому я с некоторого времени перестала политически доверять.

Еще в октябре месяце я заявила в НКВД о ряде фактов, характеризующих политическую линию Никитина.

В частности, мне представлялась провокационной вся линия Никитина в отношении «Правды». Никитин был заинтересован в «политической дискредитации «Правды» вместо того, чтобы сигнализировать в ЦК о болезнях в аппарате органа ЦК партии. Можно привести еще ряд серьезных фактов, о которых я сообщала в НКВД. Никитин покровительствовал редакторам, идущим на поводу у врагов народа и травил людей, выступавших против врагов.

В ноябре я передала письменное заявление в НКВД, и мне было предложено вести разведывательную работу. Следовательно, я уже открыто не могла бороться против Никитина и его группы.

Как редактор газеты я обязана была выступать против Инбер, организовавшей антисоветский литературный салон. Однако и это я по приказанию из НКВД делать не могла.

Ведя разведывательную работу, я знала об антисоветских настроениях Федина, об его политически вредной роли в литературе. Однако интересы разведки требовали, чтобы я была в хороших отношениях с Фединым, следовательно, я не могла выступать против него в газете.

Особенно тяжела была история с Панферовым. Я очень хорошо к нему относилась, и день, когда я перестала ему верить, был самым тяжелым в моей жизни. Я говорила Журбенко, что за Панферовым стоит или Попов, или Варейкис, или Постышев, и кто-то из них враг5. Это было до разоблачения Варейкиса и Постышева. Затем Панферов рассказал мне о дневнике Постышева, направленном против ЦК, затем стала ясной роль Варейкиса.

Как редактор, я, зная это, обязана была выступить против Панферова. Мне было это легче, чем притворяться по отношению к человеку, когда-то мне очень дорогому. Но НКВД требовало разведывательной работы, больше того, одно время требовали, чтобы я стала его любовницей, меня упрекали, что я плохая коммунистка, что для меня личное выше партийного. Я знала, что моя жизнь принадлежит партии, но стать любовницей врага я не могла. Во всяком случае я не могла выступить против него в печати.

Все это можно проверить в НКВД. Только примеры такого рода могут предъявить мне, обвиняя в нерешительности и непоследовательности, в отсутствии принципиальной линии.

Я старалась, чтобы задания НКВД не мешали моей редакторской работе, я приносила в жертву интересы газеты только тогда, когда речь шла о раскрытии серьезных политических организаций, когда, как мне казалось, этого требовали интересы партии.

Дорогой товарищ Сталин! Эту страшную для меня ночь, эти дни я вновь и вновь проверяла себя — не сделала ли я что нибудь в моей жизни, недостойное члена партии. И я клянусь Вам, что всегда, во всей моей работе я старалась руководствоваться интересами партии.

Эти годы были для меня суровой школой. По своей работе я непосредственно сталкивалась с врагами, я слышала террористические разговоры, я ощущала их ненависть к нам, ко всему народу, я никогда не забуду разговоров с Франкфуртом, когда я с ним виделась по заданию НКВД. Он говорил о народе, как о стаде баранов, он с ненавистью говорил о ЦК. А я боялась одного, что мой голос, выражение лица выдаст мою ненависть, что я провалю задание.

В НКВД было много ошибок, но я к работе в разведке относилась, как к чему-то священному, как к особому поручению партии.

Мне казалось, что это работа проф. революционера, который идет на все во имя исполнения заданий революции.

В партийной организации, бывало, возникали дела, меня обвиняли в тех или иных связях. Я знала, что НКВД может помочь мне только в самом крайнем случае и что партия знает об этом. Мне бывало трудно, но я гордилась тем, что как бы участвую в войне с врагами и что партия знает об этом.

И вот Фадеев, Павленко — Вам, руководителям партии, говорят о том, что я плохая коммунистка6.

Я не могу защищаться на собрании, но Вы должны знать правду.

Теперь о работе моей в редколлегии «Литературной газеты».

Фадеев на совещании в Союзе утверждал, что я вела себя как собственник газеты, что я все проводила вопреки членам редколлегии.

Все принципиальные выступления газеты проводились всей редколлегией. Об этом можно узнать у Лебедева-Кумача, у Петрова, у Погодина.

Мы не собирались противопоставлять себя Союзу. На президиуме ни разу не стоял доклад редакции, за все время Фадеев только один раз был на заседании редколлегии и то по моим настойчивым просьбам.

Мне представляется, что руководство Союза прежде всего осуществляется литературными способами, и я просила членов президиума писать в газету. Для этого у них были все возможности. Однако кроме речи Фадеева об Инбер, речи неправильной, никто из них в газете не писал.

Все это определялось тем, что Фадеев еще очень сильно в плену групповых настроений. Он полагал, что я буду своя, «ручная», что я пришла в его группу. На это я пойти не могла. Газета критиковала президиум только тогда, когда это вызывалось крайней необходимостью, принципиальными интересами литературы.

То, что произошло на собрании драматургов при участии Павленко, было политически вредным делом. Была предоставлена трибуна для антимарксистских высказываний, для прямых выступлений против постановления ЦК.

Безнаказанно шельмовались все крупнейшие драматурги, травился Погодин. Я и сейчас думаю, что мы поступили правильно, выступив по этому вопросу.

То, что проделывалось по отношению ко мне, желая «усмирить», по своим методам напоминает рапповские времена. О подробностях стыдно писать, стыдно за тех, кто это проделывал.

Очень тяжелая атмосфера в литературной среде, трудно даже поверить в возможность существования таких нравов. Сейчас, говоря от Вашего имени, Фадеев пытается расправиться со мной, это не к его чести, так как он знает, что я честная коммунистка.

Мне совершенно понятно, что при создавшихся условиях я работать в «Литературной газете» не могу. Все, что я знаю и думаю об ошибках в руководстве Союза, я сообщала в ЦК. Я не могу лгать Вам, товарищ Сталин. С моей точки зрения, в Союзе продолжают работать рапповскими методами — только более умными и тонкими, чем у Ставского. Так думаю не только я. Очень буду рада, если они под руководством ЦК сумеют выправить свои ошибки.

Я Вас прошу только об одном: поверить мне, предварительно проверив, что я так действовала потому, что мне казалось, что именно этого требуют партийные интересы. Я должна отвечать за все свои ошибки, но я не могу согласиться с тем, что я делала антипартийное дело из-за корыстных интересов.

Если бы я так думала, я бы не жила.

Вся моя жизнь всегда была связана с партией и в самые тяжелые минуты мне давало силу сознание, что я борюсь за дело партии.

Даже во время провокационного исключения меня из партии, даже когда при помощи Молчанова меня объявляли врагом народа.

Товарищ Сталин! Если я виновата — Я сумею по партийному встретить любое взыскание. Но я не могу понять, в чем я виновата, и, самое главное, я не могу выдержать мысли, что вы думаете обо мне дурно.

Простите, что пишу бессвязно. Мне очень тяжело.

 

О. ВОЙТИНСКАЯ

 

Г-1-79-71 Большая Дорогомиловская, 10. кв. 52.


Поступило в ОС ЦК ВКП(б) 30 января 1939 г.


2-ас


 

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 354. Л. 17–23. Заверенная машинописная копия.


Назад
© 2001-2016 АРХИВ АЛЕКСАНДРА Н. ЯКОВЛЕВА Правовая информация