Фонд Александра Н. Яковлева

Архив Александра Н. Яковлева

 
РЕАБИЛИТАЦИЯ: КАК ЭТО БЫЛО. СЕРЕДИНА 80-Х - 1991
Раздел IV. Реабилитация перестает быть партийным делом. Ноябрь 1989 – июль 1990
Документ №13

Протокол № 11 заседания Комиссии Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30-40-х и начала 50-х гг., с приложениями

29.05.1990
Присутствовали

члены комиссии: А.Н. Яковлев, В.А. Крючков, В.И. Болдин, Г.Л. Смирнов

Приглашены: Е.А. Смоленцев, И.П. Абрамов, С.И. Манякин, В.А. Кузнецов, Г.А. Стефановский, В.А. Белянов, И.В. Курилов, А.А. Нуруллаев

Члены рабочей группы: В.П. Пирожков, А.А. Соловьев, В.П. Наумов, А.И. Фокин, И.П. Донков, Н.Ф. Катков, В.А. Гришанцов

1. Слушали:

Об итогах работы Комиссии Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30-40-х и начала 50-х годов.

Выступили: А.Н. Яковлев, В.А. Крючков, В.И. Болдин, Г.Л. Смирнов, И.П. Абрамов, Е.А. Смоленцев.

Постановили:

Информацию об итогах работы Комиссии опубликовать в печати с учетом обмена мнениями.

2. Слушали:

Сообщение Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС (Г.Л. Смирнов) о так называемом «национал-уклонизме» и информацию КПК при ЦК КПСС (С.И. Манякин) о ходе работы в местных партийных органах, связанной с партийной реабилитацией коммунистов, которым предъявлялись несостоятельные обвинения в так называемом «национал-уклонизме»;

сообщение Прокуратуры СССР (И.П. Абрамов) и Верховного суда СССР (Е.А. Смоленцев) о результатах рассмотрения материалов, связанных с реабилитацией граждан, привлекавшихся к уголовной ответственности по делу так называемой «султан-галиевской контрреволюционной организации», и информацию КПК при ЦК КПСС о восстановлении партийной чести членов партии, привлекавшихся по этому делу.

В 20-30-е годы, под предлогом необходимости борьбы с так называемым «национал-уклонизмом», искусственно создавались фальсифицированные дела, преследованиям подвергались кадры партийных и советских работников, национальной интеллигенции.

Комитет партийного контроля при ЦК КПСС совместно с Институтом марксизма-ленинизма и местными партийными органами, выполняя поручение сентябрьского (1989 г.) Пленума ЦК КПСС, исследуют материалы, связанные с так называемым «национал-уклонизмом». Получены сведения на 361 человека, обвиненных в причастности к этим «делам».

Проверка всех материалов судебно-следственными и партийными органами завершена в отношении 328 человек, из них в партийном отношении реабилитировано 316 членов партии. Установлено, что обвинения в антипартийной, антисоветской деятельности были предъявлены им необоснованно. Контрреволюционных националистических организаций, в которых они якобы состояли, вообще не существовало.

Работа по завершению исследования материалов, связанных с так называемым «национал-уклонизмом» продолжается.

Дело так называемой «султан-галиевской контрреволюционной организации», возникшее на волне искусственно раздувавшейся борьбы против «национал-уклонизма», было сфальсифицировано органами ОГПУ в конце 1928 г. Член коллегии Наркомата по делам национальностей М.Х. Султан-Галиев и 76 других советских, хозяйственных и научных работников, рабочих, крестьян, кустарей, студентов были ложно обвинены в том, что являлись участниками контрреволюционной организации, ставившей своей задачей проведение террора и вооруженного восстания в стране. Как показало изучение, такой организации в действительности не существовало.

Тем не менее по постановлениям коллегии ОГПУ, принятым в 1930 и 1931 гг., проходившие по этому делу граждане подверглись различным срокам лишения свободы и высылки. Позже многие из них в сущности по тем же мотивам были привлечены к более жестоким мерам наказания, а некоторые, в том числе и М.Х. Султан-Галиев, расстреляны.

В соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 г. постановления коллегии ОГПУ по этому делу отменены, а его участники С.И. Абдурахимов, А.И. Агеев, Ф.Н. Агеев, А.К. Адигамов, О.Х. Акбулатов, А.А. Акжитов, Ф.А. Акжитов, А.К. Альбетков, И.Х. Ассанович, Г.М. Атласов, Б.И. Бадамшин, С.А. Бакиев, Х.С. Балбеков, А.X. Беркутов, А.И. Бикбавов, Г.А. Бикжанов, М.З. Биккулов, М.Ю. Брундуков, З.В. Валиев, М.Р. Вергазов, Х.М. Вергазов, И.З. Вильданбек (Ишмухамедов), А.М. Енбаев, Н.Ш. Еникеев, И.Х. Ингильдиев (Ингульдиев), Х.М. Исхаков, М.Г. Курамшин, И.Ф. Максутов, М.М. Мамедов, Г.Г. Мансуров, Х.А. Москов, Г.С. Муллабаев, А.А. Мусин, К. Мухамеджанов, К.Г. Мухтаров, Г.Г. Нурбахтин, М.С. Салимов, М.Х. Султан-Галиев, Х.К. Тагиров, И.Х. Терегулов, Х.З. Тляубердин, У.Х. Тюменев, А.И. Урманче, Б.И. Урманче, И.К. Фирдевс, И.С. Хантимер, В. Шамсетдинов, А.Д. Шарафутдинов (Шарафи) , И.С. Шахмаметьев, Х.Ш. Ширин, Ф.Я. Юламанов, Х.С. Ягафаров (Ягофаров, Джагафаров) и А.Г. Ягудин реабилитированы.

В разное время в судебном порядке были реабилитированы У.Ю. Бабиков, А.А. Баширов, М.К. Будейли, З.Х. Булушев, Абдрахман Х. Бурнашев, Ариф Х. Бурнашев, О.Г. Дерен-Айерлы, Г.Г. Галеев, З.Х. Ерзина, В.И. Исхаков, М.М. Курмеев, Г.М. Мулюков, С.Г. Мурзабулатов, Р.А. Сабиров, Г.К. Салимьянов, С.Х. Сюнчелей, З.И. Танкачеев, С.Я. Умеров и И.Ф. Файзулин.

Пленум Верховного суда СССР отменил приговор военной коллегии Верховного суда от 8 декабря 1939 г. об осуждении М.Х. Султан-Галиева к высшей мере наказания и дело на него прекратил за отсутствием состава преступления.

Комиссия далее заслушала информацию Комитета партийного контроля при ЦК КПСС о партийности лиц, проходивших по делу так называемой «султан-галиевской контрреволюционной организации» и необоснованно исключенных из партии. В КПСС восстановлены Г.Г. Галеев, А.М. Енбаев, М.Г. Курамшин, Г.Г. Мансуров, К.Г. Мухтаров, Г.К. Салимьянов, М.Х. Султан-Галиев, С.Я. Умеров. Прежде в партийном отношении были реабилитированы М.К. Будейли, З.Х. Булушев, М.Ю. Брундуков, О.Г. Дерен-Айерлы, В.И. Исхаков, М.М. Курмеев, Р.А. Сабиров.

Вопрос о партийности А.К. Адигамова, У.Ю. Бабикова, Х.А. Москова, Г.С. Муллабаева, Г.М. Мулюкова, С.Г. Мурзабулатова, С.Х. Сюнчелея, А.И. Урманче и И.К. Фирдевса рассматривается в Татарском и Башкирском обкомах КПСС.

Не найдено оснований для реабилитации в партийном отношении Х.С. Балбекова, исключенного из партии задолго до возникновения данного дела и по мотивам, не связанным с политическими обвинениями.

Выступили: А.Н. Яковлев, В.А. Крючков, В.И. Болдин.

Постановили:

1. Информации Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, Прокуратуры СССР, Верховного суда СССР и Комитета партийного контроля при ЦК КПСС принять к сведению.

2. Работу по рассмотрению материалов, связанных с так называемым «национал-уклонизмом», завершить в кратчайшие сроки.

[3.] Слушали:

Информацию Комитета партийного контроля при ЦК КПСС (С.И. Манякин) о восстановлении партийности лиц, необоснованно привлекавшихся к уголовной ответственности по сфальсифицированным так называемым делам «параллельного антисоветского троцкистского центра», «всесоюзного троцкистского центра», «антипартийной контрреволюционной группировки Эйсмонта, Толмачева и других», «контрреволюционной децистской организации Сапронова Т.В. и Смирнова В.М.», «контрреволюционной троцкистской группы Смирнова И.Н. , Тер-Ваганяна В.А., Преображенского Е.А. и других».

В КПСС восстановлены проходившие по процессу «параллельного антисоветского троцкистского центра» В.В. Арнольд (Васильев), Я.Н. Дробнис, Я.А. Лившиц, Н.И. Муралов, Ю.(Г.).Л. Пятаков, К.Б. Радек (Собельсон), С.А. Ратайчак, Г.Я. Сокольников (Бриллиант) и А.А. Шестов, политические обвинения против которых признаны несостоятельными. Ранее в партии были восстановлены М.С. Богуславский, И.И. Граше, И.А. Князев, Б.О. Норкин, Г.Е. Пушин, Л.П. Серебряков и И.Д. Турок.

В партийном отношении реабилитированы также участники процесса «всесоюзного троцкистского центра» Ю.А. Азагаров (С.Е. Гринблат), А.А. Бабаянц, М.Я. Блохин, Л.А. Вольфсон, Я.В. Гофлин, Г.Б. Дземянович, М.Е. Дюмин, А.(Александр).П. Казлас, А.(Альберт).П. Казлас, Н.А. Кожевников, С.В. Кузнецов, А.Е. Михайлов, И.С. Пархомов, Н.А. Стасий, А.Н. Файнберг, К.Т. Фонасов, Л.И. Хейфец и В.П. Шагов. Прежде в партии были восстановлены Л.Д. Миротадзе и Г.Д. Угрюмов.

Проведенное расследование по делам И.В. Ветчинникова и И.П. Ключникова показало, что они были исключены из партии по причинам, не имеющим отношения к предъявленным им позднее несостоятельным политическим обвинениям.

Восстановлен в партийном отношении В.Ф. Попонин, проходивший по делу «антипартийной контрреволюционной группировки Эйсмонта, Толмачева и других». Н.Б. Эйсмонт и В.Н. Толмачев были восстановлены в партии ранее.

В партийном отношении реабилитирован Т.В. Сапронов, необоснованно репрессированный по делу так называемой «контрреволюционной децистской организации Сапронова Т.В. и Смирнова В.М.». Участник этого дела В.М. Смирнов восстановлен в партии несколько ранее.

Проходившие по делу «контрреволюционной троцкистской группы Смирнова И.Н., Тер-Ваганяна В.А., Преображенского Е.А. и других» З.Г. Аршавский, В.Х. Ауссем, И.П. Белевич, М.А. Беляев, Н.М. Блискавицкий, Л.И. Бронштейн, М.П. Васильев, П.И. Венцкус, Д.С. Гаевский, Л.Г. Гинзбург, В.Б. Глан-Глобус, М.Г. Голодец, М.Л. Гринченко, М.П. Дмитриев, Э.Б. Довжик-Бровер, С.С. Епихин, М.Г. Зельцер-Рохкина, М.Н. Иванов, В.В. Ивашкин, Ч.М. Козловский, А.А. Константинов, М.И. Красавин, М.К. Кузьмин, М.С. Лавут, Г.Н. Левитан, В.В. Летунов, Б.С. Лившиц, С.М. Липенсон, В.А. Литвинов, И.И. Лощенов, А.С. Любич, И.А. Малеев, Н.И. Меклер, Я.М. Миримович, Т.И. Мягкова, А.А. Невжинский, Г.О. Ножницкий, Н.С. Окуджава, Я.О. Охотников, Н.А. Палатников, П.В. Переверзев, В.М. Поляков, Е.А. Преображенский, С.Г. Рабинсон, И.С. Радин (Зингерман), Р.Б. Рафаил (Фарбман), Л.Я. Садовский, А.Н. Сафонова, Р.Н. Сахновский, А.(Н.).Е. Симбирский, М.Р. Соркина, Ф.Д. Столова, О.М. Танхилевич, М.И. Толмачева, Н.И. Уфимцев, Б.Н. Фишман, А.Д. Чаговский, А.М. Шабион, Л.Н. Шрейбер, А.Л. Яичников и В.К. Яцек реабилитированы в партийном отношении.

Прежде в партии были восстановлены участники этого «дела» Б.М. Зильберштейн, И.Н. Смирнов, В.А. Тер-Ваганян и М.С. Югов.

Не реабилитированы в партийном отношении Я.Ю. Алтаев-Дзюбин, Д.В. Вержбловский, поскольку они были исключены из партии не по политическим обвинениям, а как лица, совершавшие поступки, не совместимые с партийной этикой.

Выступили: А.Н. Яковлев, В.А. Крючков.

Постановили:

Информацию Комитета партийного контроля при ЦК КПСС принять к сведению.

4. Слушали:

Информацию Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота (Г.А. Стефановский) и Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС (Г.Л. Смирнов) по поводу незаконного привлечения к партийной и судебной ответственности в 1937-1939 гг. большого числа армейских политработников по делу так называемой «внутриармейской оппозиции 1928 года».

Дополнительным изучением всех обстоятельств этого дела, проведенным Главным политическим управлением СА и ВМФ и Институтом марксизма-ленинизма при ЦК КПСС установлено, что такой оппозиции в действительности не существовало. Деятельность коммунистов, которых обвиняли в причастности к данной «оппозиции», не носила антипартийного характера и не расходилась с принципиальными установками по вопросам партийного и военного строительства. Все обвинения, предъявленные её участникам, были беспочвенными, а их привлечение к партийной и судебной ответственности является необоснованным.

Выступили: А.Н. Яковлев.

Постановили:

Согласиться с выводами Главного политического управления СА и ВМФ и Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС и рекомендовать Главной военной прокуратуре и партийной комиссии при ГлавПУ СА и ВМФ рассмотреть в ближайшее время материалы по реабилитации в судебном и партийном порядке лиц, проходивших по этому делу.

5. Слушали:

Проект сообщения о заседании Комиссии для печати.

Выступили: А.Н. Яковлев, Е.А. Смоленцев, И.П. Абрамов, Н.Ф. Катков.

Постановили:

Проект текста сообщения для печати принять с учетом замечаний членов Комиссии (прилагается) .

А. Яковлев

РГАНИ. Ф. 107. Оп. 1. Д. 39. Л. 1-8. Подлинник. Машинопись.

Протокол с редакционными правками опубликован: Известия ЦК КПС. 1990. № 9. С. 72-76.

№ 13.1

[Приложение к протоколу № 11]

Об итогах работы Комиссии Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30-40-х и начала 50-х годов

Деятельность образованной в соответствии с постановлением Политбюро ЦК КПСС от 28 сентября 1987 г. Комиссии осуществлялась в общем контексте демократизации общественно-политической жизни, восстановления полной правды истории нашего государства и Коммунистической партии Советского Союза, расширения гласности, укрепления основ советского правового государства, утверждения духовных и нравственных ценностей социализма. В условиях революционной перестройки и обновления общества обращение партии к своему прошлому во всей его сложности и противоречивости вполне закономерно. Оно помогает лучше осмыслить настоящее, а главное, извлечь необходимые уроки на будущее, выработать политические, правовые и организационные гарантии, исключающие впредь повторение, трагических ошибок и деформаций.

С началом работы Комиссии был практически заново возобновлен и получил существенное ускорение неоправданно прерванный в середине 60-х годов процесс реабилитации жертв репрессий, имевших место в период 30-40-х и начала 50-х годов. Причины и следствия трагического прошлого стали предметнее и глубже освещаться в средствах массовой информации. В центре и на местах значительно активизировалась работа правоохранительных органов по поиску и пересмотру дел, связанных с незаконными репрессиями советских и иностранных граждан.

В решающей степени этим благотворным переменам способствовали постановления ЦК КПСС о дополнительных мерах по завершению работы, связанной с реабилитацией, увековечением памяти жертв репрессий, а также Указ Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 г., признавший незаконными решения несудебных органов: «троек», «коллегий» и «особых совещаний».

В 1988-1989 гг. и первой половине 1990 г. реабилитировано около одного миллиона граждан. Таким образом, общее число тех, кому возвращено доброе имя, составляет теперь более двух миллионов человек. Параллельно идет и процесс реабилитации в партийном отношении привлекавшихся к уголовной ответственности по необоснованным политическим обвинениям бывших членов партии.

За тот же период ЦК компартий союзных республик, крайкомы и обкомы партии, политорганы Вооруженных Сил СССР, а также Комитет партийного контроля при ЦК КПСС рассмотрели 11839 персональных дел коммунистов, реабилитированных в судебном отношении. 11389 из них восстановлены в рядах КПСС. Абсолютное большинство граждан реабилитированы в судебном и партийном отношении посмертно. Принятые по этим вопросам решения доводятся до родственников, соответствующих трудовых коллективов и партийных организаций. О них, как правило, сообщается в местной печати. В отличие от прошлых лет, вся работа по реабилитации ведется гласно и находит поддержку общественности.

Наряду с этим необходимо отметить, что в реабилитации отказано 21333 лицам, являвшимся в период Великой Отечественной войны изменниками Родины и карателями, [а также] нацистским преступникам, участникам националистических бандформирований и их пособникам, бывшим работникам административных органов, уличенным в фальсификации уголовных дел. В партии не были восстановлены 378 граждан, совершивших уголовное преступление.

По поручению Комиссии ЦК Комитет партийного контроля при ЦК КПСС, Прокуратура СССР, Верховный суд и КГБ СССР в 1989 г. изучили ход выполнения соответствующих постановлений ЦК КПСС и практику реабилитации в Свердловской, Московской, Вологодской, Восточно-Казахстанской, Кабардино-Балкарской и Украинской парторганизациях. Проверка позволила ускорить эту важную работу, существенно улучшить ее координацию на местах.

Значительная работа проведена по реабилитации политэмигрантов, представителей зарубежных коммунистических и рабочих партий.

Особое место в деятельности Комиссии Политбюро ЦК КПСС занимало дополнительное изучение материалов по крупным политическим процессам. Предметно рассмотрены вопросы, связанные с делами о так называемых «антисоветском правотроцкистском блоке», «ленинградском деле», «антисоветской троцкистской военной организации», «союзе марксистов-ленинцев», «московской контрреволюционной организации», группы «рабочей оппозиции» и ряде других.

На основании всестороннего и тщательного анализа имеющихся материалов Комиссия пришла к однозначному выводу, что все они явились результатом произвола и вопиющих нарушений социалистической законности. Материалы по ним грубо фальсифицировались. В действительности ни «блоков», ни так называемых «центров» не существовало. Их создавали преднамеренно, исходя из конъюнктурно-политических соображений. Проходившие по вышеупомянутым процессам лица в судебном порядке в настоящее время полностью реабилитированы. Почти все они восстановлены в партии. Материалы, касающиеся всех вышеперечисленных дел, опубликованы в журнале «Известия ЦК КПСС».

Теперь можно с полным основанием заявить, что главную и непростительную вину за создание этих дел, за чудовищные массовые репрессии несет непосредственно Сталин и его окружение – Молотов, Каганович, Ворошилов, Жданов и другие.

Сталин инспирировал и организовывал массовые репрессии. Он лично санкционировал аресты, контролировал ход расследования дел наиболее видных деятелей партии и государства, предрешал судьбы многих тысяч людей. Пользуясь ничем неограниченной единоличной и бесконтрольной властью, он направлял деятельность ОГПУ-НКВД-МГБ, давал незаконные указания и распоряжения главным исполнителям карательных акций – Ягоде, Ежову, Берия, Вышинскому, Ульриху.

В конце 20-х – начале 30-х годов Сталин и его ближайшие сторонники создали широко разветвленный и строго централизованный аппарат принуждения и использовали его как орудие борьбы за установление и укрепление режима неограниченной единоличной власти и осуществления репрессий представителей старой ленинской гвардии, сотен тысяч коммунистов, миллионов простых тружеников, интеллигенции, рабочих и крестьян (принудительная коллективизация и раскулачивание, насильственное переселение многих народов).

Констатируя общепризнанные положительные результаты, достигнутые в работе по реабилитации в течение последних лет, следует вместе с тем признать, что этот процесс в целом идет еще медленно и далек от завершения. При этом заметно отстает партийная реалибитация необоснованно исключенных из партии коммунистов. В судебном порядке предстоит рассмотреть еще более одного миллиона дел. Это означает, что при существующей ныне практике реабилитация невинно пострадавших граждан может затянуться на долгие годы.

Партийные организации ряда союзных республик, краев, областей, группа народных депутатов СССР, бывшие узники тюрем и лагерей в своих обращениях в ЦК КПСС предлагают на высшем государственном уровне принять общеполитическую декларацию, в которой признать всех граждан, необоснованно осужденных в 20, 30-40-х и начале 50-х годов по политическим обвинениям реабилитированными, осудить как противозаконный акт раскулачивание крестьян в 30-е годы, а также дать принципиальную оценку действиям Сталина и его окружения.

Представляется, что можно было бы поддержать эти предложения и внести на рассмотрение Верховного Совета СССР проект Декларации о политическом, юридическом и моральном осуждении имевших место в СССР в вышеуказанные годы незаконных репрессий и о полной реабилитации всех граждан, ставших жертвами произвола и беззакония.

Видимо, было бы также целесообразным подготовить для рассмотрения на XXVIII съезде КПСС проект постановления о партийной реабилитации всех коммунистов, ставших жертвами необоснованных репрессий и исключенных из партии по сфабрикованным политическим обвинениям, либо на основании представлений органов НКВД-МГБ соответствующим партийным комитетам.

Для ускорения и полного завершения работы по реабилитации требуется в ближайшее время внести существенные изменения как в сам подход к принципиальной оценке массовых репрессий по политическим мотивам, так и в практику рассмотрения в правоохранительных органах возникших на этой почве конкретных дел. В этих целях было бы целесообразно в законодательном порядке изменить полномочия судебных и прокурорских инстанций, расширив круг лиц, имеющих право внесения представлений о пересмотре дел. Одновременно в рамках закона следовало бы упростить и процедуру судопроизводства.

Наряду с этим можно было бы внести некоторые упрощения и в процедуру подготовки к рассмотрению персональных дел реабилитированных судебными органами коммунистов, сократить затраты времени на их подготовку и выяснение несущественных деталей и вопросов.

В Комиссию Политбюро поступило более 14 тысяч писем и заявлений. Все они внимательно рассмотрены. Во многих обращениях (их примерно половина) содержатся просьбы о предоставлении более подробных сведений о судьбе репрессированных родственников и судебной реабилитации невинно пострадавших лиц, датах и причине смерти, местах захоронения. Значительная часть писем связана с желанием граждан ознакомиться с материалами архивных уголовных и персональных партийных дел.

В связи с этим следовало бы Прокуратуре СССР, Верховному суду СССР, КГБ и МВД СССР, Минюсту СССР, Общему отделу ЦК КПСС и местным партийным органам изучить вопрос о предоставлении заинтересованным гражданам более широкой возможности для ознакомления с этими материалами, разработать соответствующие правила пользования архивными материалами по делам репрессированных лиц.

Существенным поводом для обращения граждан в Комиссию Политбюро ЦК КПСС являются вопросы материальной компенсации за годы пребывания в местах заключения, улучшения социально-бытовых условий и предоставления дополнительных льгот. Высказываются настоятельные просьбы о возмещении утраченных домовладений и имущества, возвращении на прежнее место жительства, предоставлении незаконно репрессированным гражданам тех льгот, которыми пользуются участники и инвалиды Великой Отечественной войны.

Резкой критике подвергается в письмах предусмотренное постановлением Совета Министров СССР от 8 сентября 1955 г. положение о выплате каждому реабилитированному лишь двухмесячной зарплаты. Как указывается в ряде заявлений, оставшиеся в живых люди вправе рассчитывать на «более существенную моральную и материальную компенсацию за отнятые годы жизни».

За последнее время с просьбами о возмещении причиненного ущерба в ЦК КПСС стали обращаться и иностранные граждане, подвергавшиеся в нашей стране необоснованным репрессиям. Соответствующая записка по этим вопросам внесена от имени Комиссии на рассмотрение Совета Министров СССР.

Авторы большого числа писем и обращений в ЦК КПСС требуют политически и морально осудить лиц, виновных в организации массовых репрессий, изъять их прах из Кремлевской стены, лишить родственников незаслуженных пенсий и льгот. Видимо, этот деликатный вопрос следовало бы предварительно обсудить в Комиссиях Верховного Совета СССР, после чего принять решение.

Представляя Центральному Комитету партии данные об итогах своей работы, Комиссия Политбюро ЦК КПСС считала бы возможным завершить на этом свою деятельность . При этом она исходит из того, что задачи, которые ставились перед ней, в основном выполнены. В новой общественно-политической обстановке, когда произошло разделение функций партийных и государственных органов сохранение этой комиссии вряд ли целесообразно. Завершение работы по реабилитации в судебном порядке в случаях, требующих дополнительного изучения дел и расследования, можно было бы возложить на правоохранительные органы, а в партийном отношении – на Комитет Партийного Контроля при ЦК КПСС и местные партийные органы.

РГАНИ. Ф. 107. Оп. 1. Д. 41. Л. 12-18. Копия. Машинопись.

№ 13.2

[Приложение к протоколу № 11]

Об итогах работы за 1989 год по реабилитации жертв репрессий

15 февраля 1990 г.

В соответствии с решениями инстанций органами прокуратуры, госбезопасности и суда в 1989 году продолжалась работа по реабилитации лиц, необоснованно репрессированных в 30-40-х и начале 50-х годов. Пересмотрено 587212 архивных следственных дел, по которым реабилитировано 838630 лиц. В отношении 21333 лиц в реабилитации отказано.

Принятый 16 января 1989 года Верховным Советом СССР Указ об отмене внесудебных решений позволил существенно ускорить работу по пересмотру дел. На основании Указа в истекшем году вынесены заключения о реабилитации 807288 чел. Во многих республиках, краях и областях работа, связанная с исполнением Указа, закончена, в том числе – в большинстве регионов Российской Федерации, Украинской, Белорусской, Киргизской, Латвийской, Литовской, Молдавской, Туркменской ССР. В целом по стране реабилитацию граждан на основании данного указа планируется завершить в первом полугодии 1990 года.

По протестам прокурора в судебном порядке пересмотрено 25575 уголовных дел, по которым реабилитировано 28326 лиц. Путем отмены постановлений следователя реабилитировано 3016 лиц, дела в отношении которых были ранее прекращены по нереабилитирующим основаниям.

Остаток непересмотренных дел в архивах органов КГБ составляет 752 тысячи дел с решениями судебных органов. Предложения по ускорению рассмотрения таких дел в Комиссию внесены .

В 1989 году органами прокуратуры рассмотрено 65509 заявлений и жалоб репрессированных и их родственников, органами госбезопасности – свыше 68 тысяч.

Совместно с республиканскими, краевыми и областными партийными и советскими органами комиссиями из числа народных депутатов, представителей общественности осуществлялся поиск мест массовых захоронений жертв репрессий, решались вопросы об увековечении памяти безвинно пострадавших.

О ходе работы по реабилитации регулярно сообщалось в центральной и местной печати, публиковались списки реабилитированных, организовывались встречи работников прокуратуры и органов госбезопасности с коллективами трудящихся, творческих и общественных организаций, на которых разъяснялись вопросы, касающиеся периода массовых репрессий.

Состояние работы по реабилитации граждан, необоснованно репрессированных в 30-40-е и начале 50-х годов, в декабре 1989 года рассмотрено Коллегией КГБ СССР. Органы госбезопасности ориентированы Коллегией на быстрейшее завершение процесса реабилитации, расширение гласности и устранение имеющихся недостатков. Коллегию Прокуратуры СССР по данному вопросу планируется провести в апреле этого года.

30 января 1990 года отчет КГБ СССР о проделанной работе по реабилитации одобрен Комитетом по вопросам обороны и государственной безопасности Верховного Совета СССР.

Сообщается в порядке информации.

Заместитель Генерального прокурора СССР И.П. Абрамов

Заместитель Председателя КГБ СССР В.П. Пирожков

Данные о реабилитации участников процессов

Число реабилитированных лиц

№ Процессы по т.н. делам в судебном порядке в партийном отношении

пп/п в послед-нее время ранее в послед-нее время ранее

11.

«антисоветский правотроцкистский блок»

10

10

8

9

п2.

«ленинградское дело»

-

9

3

6

33. «антисоветская троцкистская военная организация»

-

8

-

9

44.

«союз марксистов-ленинцев»

25

5

20

3

55.

«московский центр»

18

1

14

3

66. «антисоветский объединенный троцкистско-зиновьевский центр»

16

-

14

-

77. «параллельный антисоветский троцкистский центр»

8

9

9

7

88. «московская контрреволюционная организация – группа «рабочей оппозиции»

5

10

7

7

99.

«еврейский антифашистский комитет»

-

15

2

8

110. «ленинградская контрреволюционная зиновьевская группа Сафарова, Залуцкого и других»

-

76

45

19

111. «антипартийная контрреволюционная группа правых Слепкова и других» («бухаринская школа»)

27

7

29

4

112. «султан-галиевская контрреволюционная организация»

53

19

8

7

113.

«всесоюзный троцкистский центр»

25

11

18

2

114. «антипартийная контрреволюционная группа Эйсмонта, Толмачева и др.».

1

2

1

2

115. «контрреволюционная децистская организация Сапронова Т.В., Смирнова В.М.»

2

1

2

-

116. «контрреволюционная троцкистская группа Смирнова И.Н., Тер-Ваганяна В.А., Преображенского Е.А. и других»

70

18

61

4

Всего: 260 201 241 90

Примечание: вопрос о партийной реабилитации лиц, проходивших по так называемым делам «союз марксистов-ленинцев», «московский центр» и «антисоветский объединенный троцкистско-зиновьевский центр» рассмотрен в КПК при ЦК КПСС. В Комиссии Политбюро он еще не обсуждался.

По «кремлевскому делу» в судебном порядке реабилитирован Л.Б. Каменев. Вопрос о партийности 9 человек, проходивших по «султан-галиевской контрреволюционной организации», рассмотрен в Татарском и Башкирском обкомах КПСС.

РГАНИ. Ф. 107. Оп. 1. Д. 41. Л. 7-11. Подлинник. Машинопись.

№ 13.3

[Приложение к протоколу № 11]

[Справка ИМЛ при ЦК КПСС] «О так называемом «национал-уклонизме»

25 мая 1990 г.

В платформе КПСС «Национальная политика партии в современных условиях», принятой Пленумом ЦК КПСС 20 сентября 1989 г., поставлена задача: «...особо рассмотреть вопросы, связанные с обвинениями в так называемом «национал-уклонизме», дать им оценку, восстановить имена тех партийных и советских деятелей, кто был политически ошельмован и репрессирован по этой причине».

Когда же впервые появился и как первоначально трактовался в партийных документах вопрос об уклонах в реализации национальной политики партии? Что вкладывалось в само понятие «уклон»? Какова была дальнейшая трансформация данного понятия, приведшая к недопустимым, как подчеркивал В.И. Ленин уже в декабре 1922 г., обвинениям в «политических преступлениях» , выдвигавшихся в адрес ряда партийных и советских работников национальных республик? В чем причина этой трансформации, открывшей в дальнейшем возможность политических шельмований и репрессий?

Определение уклонов, «вульгаризирующих и искажающих политику партии в национальном вопросе», принадлежит И.В. Сталину. Оно появилось в тезисах «Об очередных задачах партии по национальному вопросу», подготовленных к Х съезду РКП(б). В них отмечалось, что к уклонам «от коммунизма», с одной стороны, к великодержавности, колонизаторству, великорусскому шовинизму, а, с другой, – к буржуазно-демократическому национализму, принимающему иногда форму панисламизма, пантюркизма (на Востоке) ведут: в первом случае – то, что «работающие на окраинах великорусские коммунисты, выросшие в условиях существования державной нации и не знавшие национального гнета, нередко преуменьшают значение национальных особенностей в партийной работе, либо вовсе не считаются с ними, не учитывают в своей работе особенностей классового строения, культуры, быта, исторического прошлого данной национальности»; во втором – то, что «коммунисты из местного коренного населения, пережившие тяжелый период национального гнета и не вполне еще освободившиеся от признаков последнего, нередко преувеличивают значение национальных особенностей в партийной работе, оставляя в тени классовые интересы трудящихся, либо просто смешивают интересы трудящихся данной нации с «общенациональными» интересами той же нации, не умея выделять первые из последних и строить на них партийную работу .

Сталинские тезисы обсуждались на заседании Политбюро ЦК РКП(б) 5 февраля 1921 г. и затем подвергались редактированию в специальной комиссии во главе с В.И. Лениным. Отсюда понятие «уклон» использовалось в ленинской трактовке, который в докладе Х съезду «О единстве партии и анархо-синдикалистском уклоне» характеризовал его следующим образом: «Уклон не есть еще готовое течение. Уклон есть то, что можно исправить. Люди несколько сбились с дороги или начинают сбиваться, но поправить еще можно. Это, на мой взгляд, и выражается русским словом «уклон». Это – подчеркивание того, что тут еще нет чего-либо окончательного, что дело – легко поправимое, – это желание предостеречь и поставить вопрос во всей полноте и принципиально» .

Вместе с тем В.И. Ленин подчеркивал, что этот вовсе не означает лишения доверия коммунистов, «сбившихся» с дороги либо начинающих с нее сбиваться. «Мы говорим, – указывал он, – с одной стороны, вы в дискуссии проявили уклон, который политически опасен», и добавлял, обращаясь к лидерам анархо-синдикалистского течения, что, с другой стороны, последующее включение съездом в состав ЦК представителей этой группы, является проявлением «высшего доверия, больше которого в партии не может быть» . Последнее исключало любую возможность предъявления каких бы то ни было политических обвинений в адрес тех, кто обнаруживал «уклонистские» устремления.

Существенным обстоятельством являлось и то, что сталинские тезисы, решительно осуждая оба уклона в национальном вопросе, содержали, благодаря ленинскому влиянию, указание «на особую опасность и особый вред правого уклона, уклона в сторону великодержавности, колонизаторства» . Это в концентрированном виде отражало развитие ленинских взглядов на решение национального вопроса – от утверждений преимуществ унитарного государства в предреволюционный период до признания разнообразия форм национально-государственных образований и полной свободы их самоопределения. Стремление воспрепятствовать этому квалифицировалось Лениным как великодержавничество. Вместе с тем его беспокоило и реально существующее в партийных кругах проявление национально-шовинистических настроений. Весьма решительно осуждал он и любой национализм на бытовом уровне.

Однако в сталинских тезисах два момента, несмотря на редакционную правку В.И. Ленина, оставляли желать большей четкости. Это, во-первых, сохранившееся как в тезисах, так и в докладе Сталина на съезде стремление идентифицировать великодержавность и великорусский шовинизм, что оставляло возможность подмены последним ленинского понимания великодержавности как проявления чрезмерных централистских поползновений, по сути, имперского характера, и, во-вторых, – наличие тенденции видеть оба уклона лишь у коммунистов, работающих на местах.

Нечеткость указанных формулировок привела вскоре после Х съезда РКП(б) к открытому искажению принятой на съезде трактовки уклонов в национальной политике партии и появлению нового понятия – «национал-уклонизм», которого нет у В.И. Ленина и против которого он резко выступил в своих последних работах.

Впервые «уклон в сторону национализма» был зафиксирован в сформулированной Сталиным резолюции Закавказского краевого партсовещания в июне 1921 г. Таким образом квалифицировалось выступление части грузинских коммунистов против курса Кавбюро (позже Заккрайком) на форсированное объединение республик Закавказья, которое проводилось в основном в порядке исполнения решений вышестоящих партийных органов и вело к деформациям той линии на максимальный учет уникального своеобразия края, что была определена ленинскими указаниями весны того же, 1921-го, года .

Подходы В.И. Ленина к формам межреспубликанского союза вытекали из его понимания федеративного государства как органа национального мира, хозяйственного и культурного возрождения народов страны. Именно этим диктовались его предупреждения об излишней поспешности в реализации объединительных тенденций, о необходимости расширения социальной базы объединительного движения и гибкого приспособления советской системы в национальных регионах сообразно их экономическому, политическому и культурному развитию, особенностям быта и традиций.

Стремление форсировать проведение объединения закавказских республик, без должной подготовительной работы среди населения, включая и т.н. мелкобуржуазные его слои, вызвало серьезное противодействие значительного большинства ЦК КП Грузии (Филиппа Махарадзе и его сторонников – «филиппистов», а также Буду Мдивани и т.н. «будистов»), в Азербайджане – Н. Нариманова, Р. Ахундова и М. Гусейнова. Вовлечение в этот конфликт И.В. Сталина оказалось роковым. Именно ему принадлежат наиболее резкие формулировки, которыми в борьбе с т.н. «национал-уклонизмом» оперировал Заккрайком.

Все еще сохраняющееся влияние меньшевиков в Грузии Сталин объяснял тем, что «товарищи в Грузии сделали фетиш из тактики уступок, между тем как теперь время не политических уступок, а, наоборот, политического наступления, как в России» . Это в корне отличалось от ленинских оценок и установок. Что, конечно, понимал и сам Сталин.

В докладе «Об очередных задачах коммунизма в Грузии и Закавказье», с которым он выступил 6 июля 1921 г. на общем собрании тифлисской организации Коммунистической партии Грузии, в самом общем виде повторялись ленинские суждения о необходимости развития хозяйственного строительства и необходимости объединения в этом усилий республик Закавказья. Обращалось также внимание на необходимость исходить при этом из учета их внутренней специфики и особенностей международного положения, а также сохранения их независимости. Но это носило лозунговый характер, оставаясь по сути пустой фразой, ибо перечеркивалось призывами: «ликвидировать националистические пережитки, вытравить их каленым железом», «раздавить гидру национализма», напоминанием слов Лассаля о том, что партия укрепляется тем, что очищает себя от скверны .

На деле это обернулось объявлением «будистов», используя их расхождения с «филиппистами», «национал-уклонистами», за их обращение в ЦК РКП(б) с выражением несогласия по поводу решений Кавбюро о формах экономического объединения Закавказских республик. Не возражая против необходимости такого рода мер, и те, и другие протестовали против принятых методов их решения. И оказались в этом поддержаны В.И. Лениным. 29 ноября 1921 г. Политбюро ЦК РКП(б) приняло написанное Владимиром Ильичем постановление, признавшее идею федерации Закавказских республик «в смысле немедленного практического осуществления преждевременной» .

Как указывалось в постановлении, «правильная и безусловно подлежащая осуществлению» идея Закфедерации требовала «известного периода времени для обсуждения и советского проведения снизу...». Слова «известного периода времени» являются сталинской правкой первоначального ленинского текста «несколько недель», которую Ленин принял. Это дало возможность Сталину на XII съезде партии вообще в искаженном виде представить весь этот период, приписав именно себе стремление не торопиться с решением вопросов Закфедерации , что не соответствует действительности. Приведя проект В.И. Ленина, Сталин умолчал о том, что Ленин не был согласен с ним по поддержанному и практически первоначально санкционированному самим Сталиным пути объединения Закреспублик. Более верно позицию Сталина отражала его телеграмма от 26 августа 1921 г. на имя Орджоникидзе, в которой подчеркивалось: «ЦК считает целесообразным объединение хозяйственных сил республик Закавказья, одобряя соответствующее решение Кавбюро о создании объединенного органа, оставляет протест группы ответственных работников без последствий» . «Последствия стали возможны лишь благодаря вмешательству Ленина.

Следуя ленинским указаниям, предложение о федеративном объединении Азербайджана, Армении и Грузии было вынесено на детальное обсуждение партийных и советских республиканских органов, широких трудовых масс Закавказья. И только в марте 1922 г. полномочная конференция представителей ЦИКов Грузинской, Азербайджанской и Армянской ССР, подписав договорные отношения, провозгласила Федеративный Союз Советских Социалистических Республик Закавказья (ФСССРЗ).

Разработка конституционных основ Федеративного союза Закавказских республик продолжила поиск оптимального сочетания демократического централизма с сохранением необходимых атрибутов суверенности объединяющихся республик. В тезисах Б. Мдивани, названных им «Общие предпосылки, определяющие характер, объем и содержание федерации», особого внимания заслуживают следующие положения: верховная власть, «носителем которой являются рабоче-крестьянские массы», может принадлежать только непосредственным избранникам этих масс, а именно – съезду Советов; так как в пределах каждой из закавказских республик рабочие и крестьяне имеют свои законодательные и исполнительные органы власти, то «нельзя не признать, что носительницей суверенитета являются только каждая из этих республик в пределах своей территории, а выразителями ее прав верховенства – лишь ее высшие органы» .

Еще более резко формулировал эти же моменты член ЦК Компартии Грузии, нарком финансов республик А. Сванидзе, отмечавший: «Союзная власть не есть власть надгосударственная. Она не имеет ИМПЕРИУМА (господства, принуждения) над государствами Союза» .

Наконец, 24 июля 1922 г. был принят четвертый вариант документа, получивший название Союзного договора. Под ним стояли подписи: председателя комиссии А. Мясникова, членов комиссии Н. Нариманова, Б. Мдивани и С. Кирова .

На основании договора республики передавали свои права союзной полномочной конференции и ее исполнительному органу – Союзному Совету в области внешних сношений и внешней торговли, военных дел, охраны завоеваний революции, финансов, железнодорожного транспорта, охраны труда, связи и рабоче-крестьянской инспекции. Все остальные вопросы оставались в компетенции республик. Полномочной союзной конференции принадлежало также право ратификации решений Союзного Совета о войне и мире и утверждение Федеральной сметы доходов и расходов. Состав полномочной конференции составляли из членов республиканских ЦИК, которые делегировали последних на год. Сбор её предусматривался не реже трех раз в год. Чрезвычайные сессии могли быть созваны по инициативе Союзного Совета, либо ЦИКов двух республик.

Во главе Союзного Совета предполагался президиум из трех человек, представляющих каждую из объединяющихся республик. Вопреки распространенным утверждениям о том, что грузинские коммунисты, и в частности Мдивани, стояли за конвенционные соглашения и отвергали обязательные решения союзной власти, в документе было записано, что в пределах своих полномочий Союзный Совет принимает решения, выносит постановления и издает декреты, которые «безусловно являются обязательными и неуклонно проводятся в жизнь Союзными Республиками» .

Договор регламентировал порядок выборов наркомов федерации полномочной конференцией и назначение членов коллегий Союзным Советом. Были определены права и компетенция уполномоченных федеративных комиссариатов в республиках. Они назначались через Союзный Совет, подчинялись своим наркомам, но одновременно были подотчетны республиканским Совнаркомам и входили в их состав с правом решающего голоса по вопросам собственной компетенции.

Документ проводил объединение Закавказских республик с максимальным уважением их суверенных прав и новый Федеративный Союз не ущемлял бы ни одно из них. Но вскоре этим поискам был положен конец, сначала сталинским планом автономизации, затем его же вариантом ЗСФСР. Закавказью была, по существу, навязана схема российской автономии. Хотя опыт ФСССРЗ, несомненно, был учтен В.И. Лениным при разработке основ нового многонационального союзного государства.

КП Грузии 15 октября 1922 г. отверг предлагаемое «на основании тезисов т. Сталина» объединение «в форме автономизации независимых республик», считая, что необходимое «объединение хозяйственных усилий и общей политики» должно быть проведено «с сохранением всех атрибутов независимости».

Стремление к сохранению «атрибутов независимости» квалифицировалось Сталиным как наиболее яркое проявление «национал-уклонизма». В письме на имя В.И. Ленина от 22 сентября 1922 г. он фактически раскрыл свое понимание «национал-уклонизма». «За четыре года гражданской войны, – писал он, – когда мы ввиду интервенции вынуждены были демонстрировать либерализм Москвы в национальном вопросе, мы успели воспитать среди коммунистов, помимо своей воли, настоящих и последовательных социал-независимцев, требующих настоящей независимости во всех смыслах и расценивающих вмешательство ЦК РКП, как обман и лицемерие со стороны Москвы».

Генеральный секретарь ЦК и нарком по делам национальностей усматривал создание независимых республик «как игру», которую некоторые восприняли серьезно, «упорно признавая слова о независимости за чистую монету и также упорно требуя от нее проведения в жизнь конституции независимых республик».

Под это определение попадали не только члены ЦК КП Грузии, но и значительная часть руководителей компартий Украины и Белоруссии. Так, один из лидеров украинских коммунистов, член ЦК РКП(б), председатель Совнаркома УССР Х.Г. Раковский в замечаниях на сталинский проект автономизации писал: «Данный проект игнорирует, что федерация не является однородным национальным государством... Его проведение, т.е. формальное упразднение независимых республик, явится источником затруднений как за границей, так и внутри Федерации». Раковский подчеркивал, что в этом отношении проект «является поворотным пунктом во всей национальной политике нашей партии» . ЦК Компартии Белоруссии, по докладу А.Г. Червякова, предпочел «автономизации» сохранение договорных отношений . Расценивая идею «автономизации», т.е. непосредственного вхождения независимых республик в РСФСР, как отступление от принципов пролетарского интернационализма, В.И. Ленин увидел в сталинском плане, с одной стороны, все те же тенденции к таким формам централизации, которые, по сути, сливались со стародавними представлениями о «единой и неделимой» России, а с другой – стремление провести их в жизнь в сжатые сроки и путем использования той необъятной власти, что оказалась сосредоточенной в руках Генсека, «хватающего» администрированием, торопливостью, невниманием к национальным чувствам и склонностью к политическим обвинениям за самостоятельность мышления. Последнее особенно хорошо видно из следующего ленинского замечания в письме к Л.Б. Каменеву для членов Политбюро ЦК РКП(б) от 26 сентября 1922 г.: «Завтра буду видеть Мдивани (грузинский коммунист, подозреваемый в «независимстве») .

Коммунист – это первое, что Ленин выделяет в оценке Мдивани, и тут же вместо приклеенного ему ярлыка «национал-уклонист» употребляет слово, означающее юридическую недоказанность обвинения – «подозреваемый» и не в «национал-уклонизме», а в «независимстве».

Благодаря вмешательству В.И. Ленина, решениям октябрьского (1922 г.) Пленума ЦК РКП(б) идея «автономизации», казалось, была похоронена. Однако последующие события показали ее живучесть. Конфликт между Заккрайкомом РКП(б) и ЦК Компартии Грузии обострился еще больше. В конце октября 1922 г., после того как его обращение в ЦК РКП(б) с просьбой о пересмотре навязанного Сталиным Пленуму решения о Закфедерации было квалифицировано как нарушение партдисциплины, ЦК КП Грузии коллективно подал в отставку.

В обстановке нетерпимости и взаимной грубости, помноженных на особенности национальной психологии, стали возможны и недопустимые в личностных отношениях между коммунистами оскорбления и даже рукоприкладство, которое позволил себе руководитель Заккрайкома Г.К. Орджоникидзе, ударивший одного из противников Закфедерации, назвавшего его «сталинским ишаком».

Отмечая, что в том «болоте», в которое завела «вся эта затея» с неверной и несвоевременной в корне идеей автономизации, повинны «торопливость и администраторское увлечение» Сталина, а также его озлобление против пресловутого «социал-национализма», Ленин особо подчеркнул: «Озлобление вообще играет в политике обычно самую худую роль» . Касаясь «рукоприкладства» Ордожоникидзе, он заметил: «...Я думаю, что никакой провокацией, никаким даже оскорблением нельзя оправдать этого русского рукоприкладства... Орджоникидзе был властью по отношению ко всем остальным гражданам на Кавказе. Орджоникидзе не имел права на ту раздражаемость, на которую он и Дзержинский ссылались. Орджоникидзе, напротив, обязан был вести себя с той выдержкой, с какой не обязан вести себя ни один обыкновенный гражданин, а тем более обвиняемый в «политическом» преступлении. А ведь в сущности говоря, социал-националы это были граждане, обвиняемые в политическом преступлении, и вся обстановка этого обвинения только так и могла его квалифицировать» .

Касаясь сталинских обвинений в «национал-уклонизме», Ленин 14 февраля 1923 г. продиктовал Фотиевой: «Название «уклонисты» за уклон к шовинизму и меньшевизму доказывает этот самый уклон у великодержавников» .

Однако, воспользовавшись болезнью В.И. Ленина, Сталин форсировал утверждение решений комиссии Дзержинского на Политбюро ЦК РКП(б). 25 января 1923 г. по докладу Дзержинского было принято постановление: «Смену состава ЦК Компартии и советских учреждений в Грузии, как вызванные обстановкой на Кавказе и ходом борьбы с грузинской партией, утвердить. Равным образом и решения Оргбюро от 21 декабря о переводе на работу вне Грузии т. Циндадзе, Мдивани, Махарадзе и Кавтарадзе» . Для разъяснения в губкомы и обкомы партии было решено направить специальное письмо «О конфликте в Компартии Грузии». Естественно, что в нем нашли отражение лишь сталинские оценки и его понимание дела. Характерно, что большинство членов Политбюро при голосовании постановления воздержалось . Поскольку никто против открыто не выступал, Сталин счел вопрос решенным .

В подготовленных Сталиным к ХП съезду партии тезисах «О национальных моментах в партийном и государственном строительстве» сознательно были опущены любые указания на особую опасность великодержавного шовинизма, наиболее отчетливо проявившегося в его собственном стремлении к чрезмерной централизации и утверждению административно-бюрократического стиля руководства. Одновременно явно преувеличивалась опасность уклонов – «мелкобуржуазных», «меньшевистских» на местах и «национального либерализма» в центре, обвинения в котором Сталин адресовал прежде всего В.И. Ленину .

Выполняя просьбу Ленина взять на себя защиту «грузинского дела», находящегося под «преследованием» Сталина и Дзержинского» , Троцкий в замечаниях на тезисы Сталина обратил внимание, что сталинское утверждение о двух уклонах «в национальных партиях» оставляет впечатление, «как если бы в основном русском, или великорусском ядре нашей партии не было никаких уклонов по этому вопросу». Развивая и поддерживая ленинскую трактовку великодержавного шовинизма не как великорусского национализма, а как «привычек угнетательского сословия», Троцкий настаивал на непременном подчеркивании этого обстоятельства в тезисах: «Решительнейший же и беспощадный отпор нужно дать великодержавническим тенденциям, поскольку они имеются в нашем государственном аппарате и отчасти, как сказано, внутри нашей собственной партии. По этой линии должна вестись настоящая борьба, – и только тогда систематическая воспитательная работа, направленная против национального уклона, даст положительные результаты» .

Февральский (1923 г.) Пленум ЦК РКП(б) принял тезисы Сталина за основу, отметил неразработанность их программной части и отсутствие указаний на серьезность для партии негативного воздействия на взаимоотношения советских народов любых проявлений великодержавного шовинизма.

В статье Троцкого «Национальный вопрос и воспитание партийной молодежи», опубликованной 20 марта 1923 г. в «Правде», содержалось серьезное предупреждение против «грубого самообольщения» в возможностях скорейшего разрешения национального вопроса, которое еще «попадается даже в рядах нашей партии... и под которым скрывается нередко великодержавный шовинизм...». Исходя из этого «первостепенную партийную задачу» составляло «завоевание полного и безусловного, всем опытом проверенного доверия малых и слабых наций».

В стремлении форсировать административными методами объединительное движение Троцкий видел недооценку того, что «с наступлением более органической работы как хозяйственной, так и культурной, малые нации будут с настороженным вниманием относиться к тому, как на них отражаются общие хозяйственные, политические, юридические, культурные мероприятия Советской власти Союза, т.е. в первую голову, какую линию ведет в этих вопросах наша партия». Допускал он и возможность известного обострения при этом «национальной чувствительности», усиления националистических тенденций, носящих, по его определению, «преимущественно оборонительно-националистический характер». И борьба с этим «домашним национализмом, хотя бы и выросшим из былого угнетения, представляет важную задачу передовых революционных элементов везде и всюду. Но на почве, насыщенной старым угнетением, эта борьба должна иметь терпеливо-пропагандистский характер и опираться не на игнорирование национальных потребностей, а на заботливое их удовлетворение».

В заключение Троцкий через звездочки приписал: «Не так давно пришлось мне услышать от одного совсем немолодого коммуниста, будто выдвигание важности национального момента в революции есть... – неловко признаться, но грех утаить – меньшевизм и либерализм. Вот уж подлинно что значит опрокинуть вещи и понятия вверх тормашками!».

Взгляды Сталина были узнаваемы. Позиции определены. Во многом именно это объясняет и тон, и характер развернувшейся в том же году дискуссии, еще больше обострившей опасность раскола, на которую указывал Ленин в продиктованном в конце декабре 1922 г. «Письме к съезду».

Но довести до конца борьбу с утверждающимся административно-командным стилем руководства, когда «политические обвинения» стали нормой, а грубость и озлобление обычными при характеристике инакомыслия, не удалось. Причин тому было много: тут и болезнь Ленина, и столкновения в верхнем эшелоне партии. И хотя, опираясь на коллективные решения, ЦК РКП(б) во многом корректировал сталинские подходы к проблемам национально-государственного строительства, тот и тогда, и в последующем постоянно стремился подчеркнуть опасность только лишь «местного национализма».

В резолюции ХП съезда партии «По национальному вопросу», об «уклоне к национализму» говорилось в самом общем виде, и на первое место выдвигалась «особая опасность» уклона великодержавнического .

Сталин тут же после съезда сделал все, чтобы дискредитировать его решение. Б. Мдивани и Х. Раковский, наиболее последоватальные его оппоненты, были направлены на дипломатическую работу. На Четвертом совещании ЦК РКП(б) с ответственными работниками национальных республик и областей, прошедшем в Москве, 9-12 июня 1923 г., было поставлено дело М.Х. Султан-Галиева, члена партии с июля 1917 г., видного представителя татарских большевиков, члена коллегии Наркомнаца и сотрудника руководящих органов, объединяющих коммунистов восточных регионов. Он был арестован 4 мая 1923 г. Ему инкриминировалась конспиративная переписка с некоторыми работниками национальных республик, в частности – обращение к народному комиссару просвещения Башкирии А. Адигамову с просьбой помочь установить связь с известным башкирским деятелем Заки Валидовым, который в то время участвовал в басмаческом движении в Средней Азии.

В своих показаниях в ОГПК в письме в Политбюро Султан-Галиев опровергал предъявленные ему обвинения, не отрицая самой попытки установления связи с Валидовым. По его словам, она предпринималась с единственной целью – воздействовать на Валидова, аналогично тому, как было в 1919 г. во время переговоров о переходе башкирских формирований на сторону Советской власти. Как бы то ни было, но «дело Султан-Галиева» давало Сталину реальное основание подтвердить в глазах партии и народа собственную правоту в оценках опасности «национал-уклонизма». Вскоре после совещания, заочно исключившего Султан-Галиева из партии, он был выпущен из под ареста на свободу.

После смерти В.И. Ленина, особенно с конца 20-х гг. Сталин стал вкладывать в понятие «национал-уклонизм» все более зловещее содержание. Связывалось это с выдвинутым им на июльском (1928 г.) Пленуме ЦК РКП(б) концепцией усиления классовой борьбы по мере приближения к социализму.

По логике Сталина получалось, что нарастание классовой борьбы должно было находить отражение в партии в виде выступлений «правых уклонистов» по преимуществу в центре и в виде усиления уклона к буржуазному национализму на местах. При этом «правоуклонистам» приписывалось стремление в реставрации капитализма в СССР, а «национал-уклонистам» – смыкание с интервенционистами, ставившими своей целью расчленение СССР и восстановление эксплуататорского строя.

Опасность уклона к местному национализму состоит в том, говорил И.В. Сталин на XVI съезде партии, что «он культивирует буржуазный национализм, ослабляет единство трудящихся народов СССР и играет на руку интервенционистам... Задача партии состоит в том, чтобы вести решительную борьбу с этим уклоном и обеспечить условия, необходимые для интернационального воспитания трудящихся масс народов СССР» .

В отчетном докладе XVII съезду партии (январь 1934 г.) оценка «национал-уклонизма» была еще более обострена. Здесь Сталин уже говорил о том, что «уклон к национализму есть приспособление интернационалистской политики рабочего класса к националистической политике буржуазии», что он «отражает попытки «своей» «национальной» буржуазии подорвать советский строй и восстановить капитализм. Сталин утверждал, что на Украине уклон к национализму «сомкнулся с интервенционизмом» и что подобные явления не ограничиваются только Украиной, что они есть «и в других национальных республиках».

Такие установки Генерального секретаря ЦК ВКП(б), подтвержденные резолюциями съездов партии, приводили к активизации в выявлении и разоблачении все новых и новых групп «национал-уклонистов». На XVII съезде партии Ем. Ярославский с гордостью сообщал о том, что за период со времени XVI съезда «за националистические уклоны» лишь по 13 краевым организациям исключено из партии почти 800 человек .

Когда же на местах мешкали с выполнением общих призывов, то следовали специальные указания, касающиеся партийной организации той или иной республики. Так, в 1933 г. Сталин направил первому секретарю Казахского крайкома ВКП(б) Л.И. Мирзояну телеграмму, в которой говорилось: «Очередная задача казахских большевиков состоит в том, чтобы, борясь с великорусским шовинизмом, сосредоточить огонь против казахского национализма и уклонов к нему. Иначе невозможно отстоять ленинский интернационализм в Казахстане... Борьба с местным национализмом должна быть всемерно усилена, чтобы создать условия для насаждения ленинского интернационализма среди трудящихся масс национальностей Казахстана» .

Если проявления уклонов в национальном вопросе в соответствии с упомянутыми тезисами к Х съезду РКП(б) должны были преодолеваться внутри партии, то обвинение кого-либо в «национал-уклонизме» в сталинском толковании 30-х гг. сразу ставило его вне рядов партии. Это крайне негативно сказалось на политике в области межнациональных отношений, которая проводилась с 30-х гг.

Таким образом, под понятие «национал-уклонизм» Сталиным подводился огромный диапазон различных по своей идейно-политической сущности взглядов, выступлений и действий. Обвинения в «национал-уклонизме» прозвучали в адрес многих партийных и государственных деятелей Украины, Закавказья, Средней Азии и других районов страны. Одних считали «национал-уклонистами» за то, что они выступали за ускорение темпов коренизации государственного и партийного аппарата в национальных районах, других – за то, что они определяли темпы индустриализации в восточных регионах страны как недостаточные, третьих – за критику упущений в работе руководящих органов и отдельных руководителей, четвертых – за выступления в пользу ускоренного изучения языка коренного населения некоренными жителями республик и областей, пятых – за ошибки в национальном вопросе, шестых – за мнимую связь с контрреволюционными элементами.

Такие обвинения получали широкое распространение в средствах массовой информации и соответствующую интерпретацию в научных трудах; тем более что ученые были сориентированы на поиск националистических тенденций.

В течение десятилетий, например, в литературе термином «национал-уклонизм» неправомерно объединяли самые различные явления в жизни Коммунистической партии Украины: федералистские течения и группы (во главе с Г. Лапчинским, П. Поповым, Я. Ландером и др.), выступавшие против военно-политического союза советских республик и интернационалистских принципов партийного строительства, и ошибки в национальном вопросе, допускавшиеся некоторыми партийными и советскими работниками и даже попытки борьбы члена ЦК КП(б)У наркома просвещения Украинской ССР А.Я. Шумского против насаждения в республике Л.М. Кагановичем авторитаризма и культа Сталина во второй половине 20-х гг.

Политическая оценка действий А.Я. Шумского и других руководящих работников Украины, обвиненных в «национал-уклонизме», заметно усиливалась по мере формирования и укрепления командно-административной системы управления. Если в 1927 г. Шумскому предъявлялось обвинение в уклоне к национализму, то на пленуме ЦК и ЦКК КП(б)У 20 ноября 1933 г. речь шла уже о разгроме «националистической агентуры в партии – антипартийной группы Шумского» и разоблачении «националистического уклона Н.А. Скрыпника», члена Политбюро ЦК КП(б)У, первого заместителя председателя СНК УССР.

В резолюции пленума, в редактировании которой принимали участие И.В. Сталин и Л.М. Каганович, подчеркивалось: «Под руководством ЦК ВКП(б) и т. Сталина КП(б)У разгромила националистические контрреволюционные организации, стремившиеся оторвать Украину от Советского Союза, вскрыла и разгромила новый националистический уклон, возглавляемый Скрыпником, уклон, который облегчал и помогал деятельности контрреволюционных националистов, который прямо с ними смыкался». Еще ранее во время заседания Политбюро ЦК КП(б)У 7 июля 1933 г., решавшего его судьбу, Скрыпник ушел домой и застрелился.

В 1930-1931 гг. волна разоблачений «национал-уклонистов» прокатилась и по Белорусской партийной организации. Были исключены из партии и репрессированы секретарь ЦК КП(б)Б И.А. Василевич, руководители наркоматов Д.Ф. Прищепов (земледелия), А.В. Балицкий (просвещения), А.Ф. Адамович (земледелия), заместитель председателя правления Белгосиздата П.В. Ильюченок. Были исключены из партии первый президент Академии наук Белорусской ССР В.М. Игнатовский (покончил жизнь самоубийством), заместитель наркома просвещения писатель Д.Ф. Жижунович и др. Чтобы усилить преступную направленность их действий, большинству названных коммунистов вменялась в вину связь с законспирированной контрреволюционной организацией «Союз освобождения Белоруссии», по делу которой было осуждено 86 деятелей белорусской науки и культуры, хотя прямых доказательств существования такой организации ни тогда, ни позже не было обнаружено.

В 1928 г. фабрикуется новое дело о «султангалиевщине» как агентуре международного империализма и ряда зарубежных генштабов. Для «убедительности» «султангалиевцам» инкриминировалась связь с крымской националистической организацией «Милли-Фирка» (один из соратников Султан-Галиева по гражданской войне И. Фирдевс начинал свою работу в Крыму, правда, как враг всяческого национализма).

Во время подготовки «дела» Зиновьева и Каменева «султангалиевцам», а к ним отнесли видных деятелей Татарской партийной организации, активных участников гражданской войны Кашафа Мухтарова, Гасима Мансурова, Рауфа Сабирова, Мидгата Буруидукова, Махмуда Будайли, Арифа Енбаева и других, попытались приписать издание национальной части программы троцкистско-зиновьевской оппозиции.

Большинство из арестованных татарских коммунистов в 1930-1931 гг. было приговорено коллегией ОГПУ к высшей мере наказания, замененной затем десятилетним сроком лишения свободы. Сам Султан-Галиев 28 июля 1930 г. был приговорен к расстрелу. 13 января 1931 г. высшая мера была заменена ему десятью годами заключения. В 1934 г. его неожиданно освобождают и даже разрешают проживание в Саратовской области. Однако, после повторного ареста в 1937 г. в декабре 1939 г. он был вновь приговорен к расстрелу. На этот раз приговор был приведен в исполнение.

Весной 1937 г. в Грузии был «раскрыт» т.н. «троцкистский шпионско-вредительский центр», куда входили, по словам Л.П. Берия, «исключительно национал-уклонисты» – Б. Мдивани, М. Окуджава, С. Кавтарадзе, М. Торошелидзе, С. Чхиладзе, Н. Кикнадзе, Б. Квиркелия, П. Меладзе, П. Агниашвили, К. Модебадзе и др. Кроме того, что они, согласно обвинению, ставили своей целью «свержение советской власти и реставрацию капиталистического строя», активную «вредительскую, диверсионную, шпионскую и террористическую работу», им ставилось в вину то, что они «болтали о якобы «невыносимом» режиме в коммунистических организациях Закавказья и Грузии, о неуживчивости и необъективном отношении к людям со стороны руководства Заккрайкома партии (в то время возглавлявшегося Л.П. Берия) и ЦК Компартии Грузии, о применении каких-то «чекистских» методов работы, о том, что положение трудящихся в Грузии, якобы, ухудшается, и Грузия идет к гибели» .

9 июля 1937 г. Верховный Суд Грузинской ССР в закрытом заседании приговорил к смертной казни Б. Мдивани, М. Торошелидзе, М. Окуджаву, Г. Курулова, С. Чихладзе, Г. Элиаву, Н. Карцивадзе. В тот же день приговор был приведен в исполнение.

Если на ХП съезде партии Сталин обвинил грузинских «товарищей-уклонистов» в том, что они стояли против объединения Закавказских республик в федерацию, то в «Кратком курсе истории ВКП(б)» уже говорится о том, что они выступали «против партии», против «укрепления дружбы народов Закавказья». Задним числом было сказано, что их поддерживали Троцкий, Радек, Бухарин, Скрыпник, Раковский , объявленные к тому времени «врагами народа».

В том же «Кратком курсе» сказано, что на IV Совещании ЦК РКП(б) с ответственными работниками национальных республик и областей, разоблачена «группа узбекских национал-уклонистов – Файзулла Ходжаев и другие» , хотя на совещании ни Файзулла Ходжаев, ни другие узбекские коммунисты в «национал-уклонизме» не обвинялись. Правда, Сталин критиковал доклад о положении в Бухарской Народной Советской Республике за «необъективность» попутно, «для усиления» извратив целый ряд фактов. Взяв слово для справки, Файзулла Ходжаев серьезно поправил Генерального секретаря ЦК РКП(б).

В развернувшейся в 1937-1938 гг. кампании массовых репрессий почти все оставшиеся в живых руководящие работники национальных республик, ранее обвинявшиеся в «национал-уклонизме», вновь были привлечены к ответственности. На этот раз практически всем им инкриминировалось участие в различного рода контрреволюционных националистических организациях. Такая «увязка», помимо всего прочего, должна была свидетельствовать о «прозорливости» Сталина, еще в начале 20-х гг. увидевшего ростки «национал-уклонизма» и последовательно предупреждавшего партию о том, во что он может превратиться с течением времени.

Горькая участь постигла многих украинских, белорусских, узбекских, казахских, киргизских, таджикских, армянских, туркменских и других «национал-уклонистов». Вместе с ними оказалось репрессировано значительное число партийных и советских работников, национальной интеллигенции, рядовых тружеников, которых также обвинили в принадлежности к контрреволюционным националистическим организациям. Так, бывший генеральный секретарь ЦК КП(б)У С.В. Косиор был объявлен главой «Польской организации войсковой», бывшие секретари ЦК КП(б)У М.М. Хатаевич, Н.Н. Попов были объявлены участниками «правотроцкистского центра» на Украине, якобы действовавшего под руководством названной «Польской организации войсковой». Член Политбюро ЦК КП(б)У, председатель СНК УССР А.П. Любченко, член Политбюро ЦК КП(б)У, нарком просвещения УССР В.П. Затонский, член ЦК КП(б)У, заместитель председателя СНК В.И. Порайко, член ЦК КП(б)У, начальник управления по делам искусств при СНК УССР А.А. Хвыля и другие обвинялись в участии в «антисоветском националистическом центре», под руководством которого якобы действовала в армии «военно-националистическая организация».

О масштабах репрессий на Украине могут свидетельствовать такие факты: с 1 октября 1937 г. по 15 февраля 1938 г. в одной Житомирской области было «вскрыто» и ликвидировано 19 «националистических контрреволюционных организаций» и 27 «повстанческих группировок», за принадлежность к которым было репрессировано более 500 человек. Подобная же картина наблюдалась и в других областях республики. Из 62 членов ЦК КП(б)У, избранных на ХШ съезде Компартии Украины (июнь 1937 г.), за один год, прошедший до XIV съезда, было исключено из ЦК 55 человек.

В результате ничем не подкрепленных обвинений в том, что он является «идейным вдохновителем и руководителем национал-оппортунистического уклона» в КП(б) Белоруссии, 16 июня 1937 г. покончил жизнь самоубийством один из основателей республики, председатель ЦИК БССР А.Г. Червяков. Под флагом борьбы с «национал-уклонизмом» и «национал-демократизмом» в этот период в Белоруссии было репрессировано 99 секретарей райкомов из 101, 80 писателей и т.д.

Среди репрессированных по Узбекской ССР – первый секретарь ЦК КП(б) Узбекистана А. Икрамов, председатель СНК Узбекской ССР Ф. Ходжаев, активные деятели ЦК КП Туркестана и Бухары Н. Ходжаев и С. Турсунходжаев.

Обширен список тех, кому предъявлялись обвинения в «уклонах» и националистических устремлениях. Это – один из видных деятелей Туркестана Т.Р. Рыскулов, председатели ЦИК Казахской АССР С.М. Мендешев и Казахской ССР – У.Д. Кулумбетов, председатель СНК Республики С.С. Сейфуллин, зам. председателя СНК С. Ескарбаев, нарком просвещения Казахской АССР С. Садвокасов, а также видные партийные и советские работники Б. Алманов, С.Д. Асфендияров, У.К. Джандосов, А. Лекеров.

В Киргизской ССР по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР 5 ноября 1938 г. расстрелян бывший председатель СНК республики Ю. Абдрахманов, ранее обвинявшийся в «национал-уклонизме». Ему вменялась в вину связь с руководством вымышленного «пантюркистского центра (с 1923 г.) Рыскуловым, Ходжаевым, Асфендияровым, Ходжановым», а также принадлежность к никогда не существовавшей «антисоветской террористической диверсионно-предательской Социал-Туранской партии, действовавшей в блоке с правотроцкистской организацией, которая ставила своей целью свержение Советской власти, отторжение Киргизии от СССР и создание буржуазно-националистического государства с ориентацией на Англию».

В принадлежности к так называемой Социал-Туранской партии и связи с контрреволюционными буржуазными националистами были обвинены: председатель СНК Киргизской ССР Б. Исакеев, председатель ЦИК Киргизской ССР А. Орозбеков, секретарь ЦК КП(б) Киргизии Х. Джиенбаев, бывший секретарь Киргизского обкома ВКП(б), слушатель Института красной профессуры Т. Айтматов и др. По аналогичным обвинениям в республике подверглись репрессиям многие тысячи коммунистов и беспартийных.

В Таджикской ССР 20 октября 1938 года приговорен к расстрелу первый секретарь ЦК КП(б) Таджикистана У. Ашуров. Его обвинили в том, что он «с 1923 г. примыкал к различным антисоветским националистическим группировкам и, будучи секретарем ЦК, создал и возглавил повстанческо-террористическую организацию».

Несколько раньше, 31 октября 1937 г. к расстрелу приговорен Н. Максум, до декабря 1933 г. работавший председателем ЦИК Таджикской ССР, а к моменту ареста – слушатель Плановой Академии в г. Москве. Ему было предъявлено обвинение в том, что, являясь одним из руководителей антисоветской буржуазно-националистической организации, якобы действовавшей в республике, подготавливал вооруженное отторжение Таджикистана от СССР и создание буржуазной Таджикской республики под протекторатом одного из капиталистических государств.

На основании подобных же обвинений репрессированы председатель ЦИК Таджикской ССР Ш. Шотемор, председатель СНК Таджикской ССР А. Рахимбаев, бывший председатель СНК Таджикской ССР (до 1934 г.), в момент ареста слушатель Института красной профессуры А. Ходжибаев, бывший ответственный секретарь Оргбюро КП(б) Узбекистана в Таджикской АССР, а в момент ареста нарком юстиции Таджикской ССР Ч. Имамов, заведующий отделом пропаганды и агитации ЦК КП(б) Таджикистана А. Мавлянбеков и многие другие.

В Армянской ССР среди обвиненных в «национал-уклонизме» и национализме в разное время оказались: первый секретарь ЦК КП Армении А.Г. Ханджян, председатель СНК Армянской ССР С.М. Тер-Габриелян, секретарь ЦИК Армянской ССР Р.П. Даштоян, заместители председателя СНК республики Л.Г. Есаян и А.А. Ерзнкян, председатель республиканского Управления по делам искусств Д.А. Тер-Симонян, директор Армянгосиздата Д.А. Шавердян, известные писатели Е.Я. Чаренц, А.С. Бакунц, В.О. Тотовец.

Еще в 1932 г. по постановлению коллегии ОГПУ в Туркменской ССР по делу «антисоветской националистической организации «Туркмен азатлыгы» прошло 33 человека, в том числе нарком внутренней торговли А. Оразов, нарком земледелия А. Ишмеков и др. В разное время по обвинениям в национализме были осуждены: председатель СНК Туркменской ССР К. Атабаев, председатель ЦИК республики Н. Айтаков, секретарь ЦК КП(б) Туркменистана А. Мухамедов, нарком просвещения Б. Перенглиев, писатель Х. Чарыев и др.

Наряду с огромным, невосполнимым уроном кадровому корпусу национальных республик, такая практика насаждала дух подозрительности, неуверенности и нерешительности в среде руководящих работников, художественной интеллигенции, что негативно сказывалось на развитии экономики и культуры соответствующих регионов. Вместе с тем она способствовала формированию в сознании значительных групп людей представлений о неравноправном положении в обществе различных народов и их представителей. Одновременно борьба с так называемым «национал-уклонизмом» привела к тому, что реальные проявления национализма были загнаны вглубь.

В создании и раздувании проблемы т.н. «национал-уклонизма» сыграли свою пагубную роль не только «озлобление» Сталина против пресловутого «социал-национализма», на что, как уже отмечалось, обращал особое внимание В.И. Ленин, но и его стремление укрепить режим личной власти, путем уничтожения самостоятельно мыслящих людей.

Факты политической жизни страны второй половины 20-х – 30-х гг. убеждают в том, что борьба с так называемым «национал-уклонизмом» стала проявлением извращений в области национальной политики, которые нарастали по мере укрепления личной власти Сталина и утверждения административно-командной системы управления.

Директор Института марксизма ленинизма при ЦК КПСС Г. Смирнов

РГАНИ. Ф. 107. Оп. 1. Д. 42. Л. 120-147. Подлинник. Машинопись.

№ 13.4

[Приложение к протоколу № 11]

Справка по делу так называемой «султан-галиевской контрреволюционной организации»

Разработанные В.И. Лениным принципы национальной политики сыграли положительную роль в становлении Советской власти в Татарии и Башкирии.

Однако существенная деформация этих принципов на местах в 20-е годы – стремление к упрощению национальной структуры страны, проявление пренебрежения к самому факту существования национальных групп, к истории, традициям той или иной нации или народности – привело к обострению национальных отношений.

Одной из причин этого – как отмечалось в тезисах «Национальный вопрос и очередные задачи советского строительства в Башкирии», принятых пленумом Башкирского обкома РКП(б) и 3 сессией Башкирского ЦИКа 8 ноября 1920 года – является «партизанщина» и «анархизм» в деятельности отдельных ответственных работников, которые чинят беззакония.

В этой сложной обстановке в государственных и партийных органах Татарии и Башкирии сложились группировки, отстаивавшие различные позиции по национальному вопросу.

Бывший ответственный работник ТАССР член коллегии Народного Комиссариата по делам национальностей Султан-Галиев М.Х. в начале 20-х годов, выступая против латинизации татарского языка и переселения евреев в Крым, одновременно предлагал создать федерацию тюркских республик – так называемый «Туран», в которую, по его мнению, должны были войти Татария, Башкирия, Чувашия, Калмыцкая и Марийская области, Северный Кавказ, Дагестан, Казахстан, Средняя Азия.

В 1923 году деятельность Султан-Галиева была признана антисоветской, он обвинен в проведении внепартийной конспиративной работы, в создании нелегальной организации для противодействия мероприятиям центральных партийных органов и исключен из ВКП(б).

Позднее, в ходе следствия по делу «крымско-татарской антисоветской националистической организации Милли Фирк» в 1927-1928 гг. органами ОГПУ были получены показания отдельных участников об их связях с московской антисоветской группой «правых», возглавляемой Султан-Галиевым.

В докладной записке заместителю председателя ОГПУ Ягоде сотрудник Восточного отдела ОГПУ Балдаев сообщал: «В процессе следствия по делу крымской контрреволюционной организации «Милли-Фирк» установлено, что Султан-Галиев, работник Всеохотсоюза, является идейным руководителем московского центра и всей деятельности Милли-Фирка». И далее: «Показаниями свидетелей он изобличается:

а) в организации к[онт]-р[еволюционного] (султан-галиевского) центра, ставившего своей задачей объединение националистических групп и течений среди тюрко-татар;

б) в подготовке к организации подпольной партии «Восточников»;

в) в планомерной, систематической работе по «выращиванию» уклонистов среди восточных коммунистов путем распространения извращенной информации из Московского центра по вопросам нацполитики ВКП(б) (еврейский вопрос в Крыму и других районах и т.д.)».

12 декабря 1928 года Султан-Галиев был арестован в Москве на основании ордера, подписанного Ягодой.

Вскоре после ареста, Султан-Галиев назвал довольно большое число лиц в Москве, Татарии и в Крыму, «примыкавших» якобы к «правым» и разделявших его взгляды.

7 января 1929 года секретно-оперативное управление ОГПУ направило циркуляр в органы ОГПУ ряда республик с сообщением об аресте Султан-Галиева и полученных от него показаниях о существовании московского центра, руководившего деятельностью «правых» в Крыму и Татарии и стремившегося создать «восточную партию коммунистов и беспартийных» и «колониальный Интернационал» с загранбюро в Турции.

В результате в период с января 1929 года по февраль 1930 года органами ОГПУ были проведены аресты ряда граждан в Москве, Татарии, Башкирии и Узбекистане.

В числе других по делу Султан-Галиева были арестованы ответственные работники Сабиров Р.А., Бурундуков М.Ю., Дерен-Айерлы О.Г., Исхаков В.И. и другие.

На заседании коллегии ОГПУ от 28 июля 1930 г. в составе: председателя Мессинга, членов: Артузова, Фельдмана, при участии прокурора Катаняна было принято решение о расстреле 21 человека:

1. Бакиева Сафы Ахметшеевича, 1897 года рождения, уроженца с. Исаково, Чирки-Кильдуразовской вол., Буинского кантона, ТАССР, татарина, беспартийного, кооперативного работника Всекопромсоюза;

2. Балбекова Ханзы (Хамзы) Сулеймановича, 1884 года рождения, уроженца д. Казаково-Мочково Рязанской области, г. Ленинград, татарина, члена ВКП(б) до 1921 г., кооперативного работника;

3. Батаршина Хариса Зариповича, 1895 года рождения, уроженца дер. Н. Ибрайкнио, Аксубаевской вол. Чистопольского кантона, ТАССР, татарина, беспартийного, работавшего в школе;

4. Булушева Зейнуллы Хусаиновича, 1886 года рождения, уроженца с. Татаршино Тамбовской области, татарина, члена ВКПб) с 1917 г., слушателя торгово-банковской академии;

5. Валиева Закия Валиевича, 1890 года рождения, уроженца дер. Карамалы, Спасского уезда, б. Казанской губ., татарина, беспартийного, торговца;

6. Дерен-Айерлы Османа Гатаевича (Ганиевич), 1898 года рождения, уроженца б. Симферопольского округа, татарина, члена ВКП(б) до 1929 г., бывшего председателя Совнаркома Крыма, работавшего в Н. Новгороде на заводе «Красная Этна»;

7. Енбаева Арифа Мухаметжановича, 1892 года рождения, уроженца дер. Кульчуково Касимовского уезда Рязанской губ., татарина, члена ВКП(б) до 1929 года, члена правления Всероссийского союза кустарно-промысловой кооперации;

8. Максутова Ибрагима Фатхулловича, 1899 года рождения, уроженца г. Касимова Рязанской губ., татарина, беспартийного, специалиста по выделке кож;

9. Мансурова Гасыма Гатаевича, 1894 года рождения, уроженца дер. Терси Агризского р-на ТАССР, татарина, члена ВКП(б) до 1929 года, научного работника Института народов Востока;

10. Мусина Абдурахмана Алиевича, 1882 года рождения, уроженца дер. Ахматово Касимовской вол. Касимовского уезда Рязанской губ., татарина, беспартийного, крестьянина;

11. Муллабаева Газиза Сабитовича, 1897 года рождения, уроженца дер. С. Юлдашево Бузулукского уезда., б. Самарской (Средневолжской) губернии, башкира, члена ВКП(б) с 1920 по 1930 г., исключенного по чистке, помощника заведующего коммерческо-финансовым отделом Башкомбината ВСНХ СССР;

12. Мулюкова Газиза Мухамедовича, 1903 года рождения, уроженца д. Старо-Тимошино Ульяновской губ., татарина, члена ВКП(б) с 1921 по 1929 г., инспектора Наркомпроса БАССР;

13. Мурзабулатова Сулеймана Гареевича (Шангареевича), 1890 года рождения, уроженца дер. Абзяново Салиховской вол. Зилаирского кантона БАССР, башкира, члена ВКП(б) до 1920 года, безработного, до этого председатель БАШЧК, нарком земледелия Башкирии;

14. Мухтарова Кашафа Гильфановича, 1896 года рождения, уроженца дер. Тавли Селенчушской вол., Лапшивского кантона ТАССР, татарина, члена ВКП(б) до 1929 г., члена коллегии Наркомздрава РСФСР;

15. Нурбахтина Гарифа Гибатовича, 1895 года рождения, уроженца дер. Темясово, Темясовской вол. Башкирской АССР, беспартийного, башкира, крестьянина;

16. Султан-Галиева Мирсаида (Мерсаида) Хайдара Галиевича, 1892 года рождения, уроженца г. Москвы, татарина,, члена ВКП(б) с 1917 г., исключенного из РКП(б) 4.05.23 г. постановлением ЦКК РКП(б) (уроженец д. Шипаево Стерлитамакского района БАССР);

17. Сюнчелея Саида Ибне Хамидуллы, 1888 года рождения, уроженца дер. Ст. Мостяк, Ст. Мостякской вол. Хвалынского уезда Саратовской губ., татарина, члена ВКП(б) с 16 мая 1919 по 1928 гг., писателя, заведующего Башкирским театрально-музыкальным техникумом в г. Уфе;

18. Тляубердина Халфитдина Зиянетдиновича, 1888 года рождения, уроженца д. Исяново Темясовской вол. Залаирского кантона БАССР, башкира, беспартийного, крестьянина;

19. Фирдевса Измаила Керимовича, 1889 года рождения, уроженца г. Симферополя, члена ВКП(б) с 1917 по 1929 г., инспектора Ростовского краевого отдела народного образования;

20. Хафизова Сафы Хафизовича, 1894 года рождения, уроженца дер. Асаново Асановской вол. Бирского уезда Уфимской губ., татарина, беспартийного, журналиста издательства «Татнаркозема»;

21. Юлманова Фатхуллы Ямалетдиновича (Ямулетдиновича), 1891 года рождения, уроженца БАССР, башкира, беспартийного, агента «Южураллеса».

Этим же постановлением в отношении 11 человек было принято решение о заключении в концлагерь сроком на 10 лет с конфискацией имущества:

22. Агеева Фахреля Исляма Нигматулловича, 1887 года рождения, уроженца с. Тенишево Усть-Рахманской вол. Краснослободского уезда Пензенской губ., татарина, беспартийного, журналиста;

23. Атласова Гадий Мифтаховича, 1876 года рождения, уроженца дер. Н. Чекурск Городищенской вол. Буинского уезда Симбирской губ. (с. Альметьево Альметьевской волости, ТАССР), татарина, беспартийного, преподавателя Бугульминской школы № 2;

24. Бикманова Гирей Абдулловича, 1871 года рождения, уроженца д. Болотцы Касимовского р-на Рязанской обл., татарина, беспартийного, крестьянина;

25. Вергазова Мухамеда Рихималиевича, 1864 года рождения, уроженца г. Касимова Рязанской губернии, татарина, беспартийного, безработного;

26. Вергазова Хасана Мухамеда Рахимовича, 1896 года рождения, уроженца г. Касимова Рязанской губ,, беспартийного, татарина, безработного, до этого мельник-счетовод;

27. Галеева Галей Галеевича (Гальгафа), 1903 года рождения, уроженца с. Подлесная-Шентала Муслюмской вол. Чистопольского кантона ТАССР, татарина., члена ВКП(б) до 1929 года, студента Восточного педагогического института (ВПИ);

28. Москова Ходжа Азимовича, 1901 года рождення, уроженца д. Дюсмет Сафиевской вол., Каширинского уезда Оренбургской губ., татарина, члена ВКП(б) с 1925 года, студента ВПИ;

29. Раимова Лукмана Муртазича, 1900 года рождения, уроженца с. Каркали Шугурской вол. Бугульминского уезда ТАССР, татарина, беспартийного, студента Казанского государственного университета;

30. Терегулова Ибрагима Хусаиновича, 1902 года рождения, уроженца Белебей БАССР, татарина, беспартийного, юриста Центриздата народов Востока;

31. Урманче Ади Идрисовича, 1900 года рождения, уроженца дер. М. Салтык Буинского кантона ТАССР, татарина, кандидата в члены ВКП(б), экономиста в Таткустпромсоюзе;

32. Ягудина Абдуллы Гарифовича (Гарипповича), 1896 года рождения, уроженца дер. С. Тигань Большетиганьской вол. Спасского кантона ТАССР, татарина, беспартийного, кладовщика.

24 человека заключены в концлагерь сроком на 5 лет с конфискацией имущества:

33. Адигамов Абдулла Камалетдинович, 1896 года рождения, уроженец дер. Темясово Зилаирского кантона БАССР, башкир, член ВКП(б) с марта 1920 по 1930 гг., студент Уральского Политехнического института;

34. Ассанович Измаил Хусаинович, 1907 года рождения, уроженец – фабрика Гурьевка Ульяновской губ., татарин, член ВЛКСМ с 1922 года, преподаватель в школе;

35. Акбулатов Осман Хабибулович, 1900 года рождения, уроженец с. Болотцево Петровского уезда Рязанской губ. (г. Касимов Рязанской губернии), татарин, беспартийный, студент МВТУ;

36. Акжитов Фатых Азизулович, 1889 года рождения, уроженец с. Тарбаево Касимовского уезда Рязанской губ., татарин, беспартийный, инспектор «Плодоцентра»;

37. Бабиков Усман Юсупович, 1902 года рождения, уроженец г. Вадинска Пензенской обл. (г. Керенска Пензенской губернии), татарин, член ВКП(б) с 1920 по 1922 гг., исключен 30.03.22 г. за нарушение партдисциплины, врач Плетневской больницы г. Казани;

38. Бадамшин Бурган Иззятуллович, 1897 года рождения, уроженец с. Н. Елюзань Балаковского р-на Саратовской губ. (Пугачевского уезда Самарской губернии), татарин, беспартийный, адвокат Астраханской губернской коллегии адвокатов;

39. Баширов Али Абдуллович, 1895 года рождения, уроженец г. Касимова Рязанской губернии, татарин, беспартийный, уполномоченный «Кустпромсоюза» при Татпредставительстве в Москве;

40. Брундуков Микдад Юнусович, 1896 года рождения, уроженец с. Демино Кунчеровской вол. Кузнецкого уезда Саратовской губ., татарин, с 1918 по октябрь 1929 г. член ВКП(б); исключен за участие в антипартийной группировке, директор татарского отделения «Кожсиндиката»;

41. Будейли Махмуд Кашфул-Гадеевич, 1895 года рождения, уроженец дер. Ямашево Вахитовской вол. Мамадышского уезда ТАССР, татарин, с 1918 по октябрь 1929 г. член ВКП(б), исключен комиссией по чистке, управляющий Казанским отделением «Резинотреста»;

42. Бурнашев Абдурахман Хусаинович, 1884 года рождения, уроженец с. Азеево Азеевской вол. Елатомского уезда Тамбовской губ., татарин, беспартийный, безработный;

43. Бурнашев Ариф Хусаинович, 1880 года рождения, уроженец с. Азеево Елатомского уезда Тамбовской губ., татарин, беспартийный, сотрудник «Животноводсоюза»;

44. Еникеев Нигмат Шамсутдинович, 1903 года рождения, уроженец д. В. Каргалы Буздряковской волости Уфимской губернии, татарин, беспартийный, студент ВПИ;

45. Ерзина Закия Хасановна, 1900 года рождения, уроженка г. Касимова Рязанской губ., татарка, беспартийная, врач;

46. Исхаков Вали Исхакович, 1889 года рождения, уроженец дер. М. Метиска Арского кантона ТАССР, татарин, член ВКП(б) с 1919 по 1929 гг., исключен при чистке, зам. пред. Госплана Татреспублики;

47. Исхаков Хусаин Мухамедович, 1904 года рождения, уроженец ст. Ибраево Аксубаевской вол. Чистопольского уезда б. Казанской губ., татарин, беспартийный, студент Межевого института;

48. Ингильдиев (Ингульдиев) Иниятулла Хуснетдинович, 1884 года рождения, уроженец дер. Крутояр Краснослободского уезда Пензенской губ., татарин, беспартийный, кустарь;

49. Курамшин Мутык Гатаевич, 1904 года рождения, уроженец д. Шарипово Самарской губ., татарин, член ВКП(б) с 1926 года, студент Восточного педагогического института;

50. Курмеев Мухамед Мирсаятович (Мирсаянович), 1897 года рождения, уроженец дер. Слак Слакской вол. Бешбявского уезда Башкирской АССР, башкир, член ВКП(б) с 1919 до 1929 гг., студент института им. Плеханова;

51. Мухамеджанов Карим, 1904 года рождения, уроженец г. Ташкента, узбек, беспартийный, переводчик окружного союза коммунальников г. Ташкента;

52. Салимьянов Гали Кашафович, 1895 года рождения, уроженец дер. Асаново Аргаятской вол. Аргаятского кантона БАССР, татарин, член ВКП(б) с 1919 по 1929 гг., студент Московской горной академии;

53. Тагиров Хасян Гата Каюмович (Тагирович), 1896 года рождения, уроженец с. Н. Чукал Городищенской вол. Буинского уезда, ТАССР, татарин, беспартийный, учитель школы;

54. Урманче Баки Идрисович, 1897 года рождения, уроженец с. Чирки-Гришино Кильдуразовской вол. Тетюшенского уезда ТАССР, татарин, беспартийный, преподаватель художественного техникума г. Казани;

55. Файзулин Исхак Файзуллович, 1883 года рождения, уроженец с. Б. Усков Вахидовской вол. Мамадышского кантона ТАССР, татарин, беспартийный, счетчик-упаковщик Госторга;

56. Шамсетдинов Базых, 1907 года рождения, уроженец с. Ново-Волгонинское (г. Н-Булгаринск), Икрянинский р-н Астраханской губ., татарин, член ВЛКСМ с 1925 г., аспирант института народов Востока.

Подвергнуты заключению в концлагерь сроком на 3 года с конфискацией имущества 11 человек:

57. Абдурахимов Сибгат Исмагзамович, 1893 года рождения, уроженец д. Билелово БАССР, башкир, беспартийный, крестьянин;

58. Акжитов Абдулла Азизулович, 1889 года рождения, уроженец с. Тарбаево Рязанской губернии, татарин, беспартийный, инспектор овощной базы плодоцентра;

59. Альбетков Абдулла Каримович, 1879 года рождения, уроженец г. Касимова Рязанской губ., татарин, беспартийный, кустарь;

60. Бикбавов Абдурашид Ильясович, 1896 года рождения, уроженец дер. Старой Зеленовки Старокулаткинского р-на Кузнецкого округа, беспартийный, мещеряк, слушатель Высших педагогических курсов при ин[ститу]те им. Плеханова;

61. Мамедов Мирза Маграмович, 1902 года рождения, уроженец г. Дербента Дагестанской республики (г. Ташкента), тюрк, беспартийный, учитель;

62. Салимов Мубин Салимович, 1886 года рождения, уроженец г. Москвы, татарин, беспартийный, переводчик;

63. Танкачеев Закир Ибрагимович, 1899 года рождения, уроженец г. Тонкачево Касимовского уезда Рязанской губ., татарин, беспартийный, крестьянин;

64. Тюменев Умар Хамзович, 1909 года рождения, уроженец г. Петропавловска, татарин, беспартийный, переводчик;

65. Умеров Сеид Ягья, 1900 года рождения, уроженец г. Кареубазара Крымской обл., татарин, член ВКП(б) с 1921 года, исключен в 1929 г., бывший представитель Крымской АССР при ВЦИК, до ареста – сельскохозяйственный рабочий в Крыму;

66. Хантимер Исмаил Садыкович, 1898 года рождения, уроженец с. Сафаровки Сафаровской вол. Новоузинского уезда Саратовской губ. (Самарской губернии); татарин, беспартийный, преподаватель в Казанском сельскохозяйственном техникуме;

67. Ягафаров (Джагафаров) Хусаин Султанович, 1905 года рождения, уроженец п. Каргала Оренбургского округа, татарин, беспартийный, студент 3 курса Восточного педагогического института.

Тем же постановлением ОГПУ 9 чел. запрещено проживание в ряде центральных и национальных районов страны с прикреплением к определенному месту жительства сроком на 3 года:

68. Атласову Габдульберу Гадиевичу, 1911 года рождения, уроженцу с. Ариметье ТАССР (г. Бугульма ТАССР), татарину, беспартийному, крестьянину;

69. Беркутову Абдуле-Хамиду (Абдулле-Хамиду) Хабибуловичу, 1901 года рождения, уроженцу дер. Колда (Колза) Старо-Тимошкинской вол. Синчилавского уезда Ульяновской губ., татарину, беспартийному, врачу скорой помощи;

70. Биккулову (Бикулову) Мухамеду Зарифовичу (Зариновичу), 1899 года рождения, уроженцу дер. Ново-Тинчалей Буинского кантона Старо-Шаймурзинской вол. ТАССР, татарину, беспартийному, врачу глазной клиники клинического института;

71. Бурганову Абдулхаю Шакировичу, 1907 года рождения, уроженцу с. Соробикулово Чиршилинской вол. Бугульминского кантона ТАССР, татарину, беспартийному, крестьянину;

72. Фаттахову Закорию (Закирию) Бариевичу, 1910 года рождения, уроженец с. Н. Чершелы Н. Чершелиновской вол. Бугульминского кантона ТАССР, татарину, беспартийному, крестьянину;

73. Шахмаметьеву Ирагиму Сыбгатовичу (Сибгатовичу), 1899 года рождения, уроженцу с. Акчеево Краснослободсксго уезда Пензенской губ., татарину, беспартийному, безработному, до этого студенту сельскохозяйственной академии им. Тимирязева;

74. Ширину Хусни Ширьяздановичу, 1910 года рождения, уроженцу д. Нуркеево Нуркеевской вол ТАССР, татарину, члену ВЛКСМ с 1924 года, студенту Восточного педагогического института;

75. Вильдан-Беку (Ишмухамедову) Искандеру Закировичу, 1892 года рождения, уроженцу г. Уфы, татарину (башкиру), беспартийному, преподавателю;

76. Шарафутдинову (Шарафи) Абдулле Джаланиддину, 1911 года рождения, уроженцу г. Ташкента, узбеку, беспартийному, учащемуся;

77. В отношении Агеева Абдуллы Ибрагимовича, 1901 года рождения, уроженца г. Касимова Рязанской губ., татарина, беспартийного, заведующего московским татарским рабочим клубом, дело прекращено 28.07.30 г. коллегией ОГПУ за смертью обвиняемого.

Принятое решение о расстреле 20 человек изменено. Постановлением коллегии ОГПУ от 8 января 1931 года предыдущее постановление аннулировано, а постановлением того же органа от 13 января 1931 года расстрел заменен им заключением в концлагерь сроком на 10 лет каждого с конфискацией имущества. Решение в отношении Мурзубулатова С.Г. не пересматривалосъ в связи с его смертью в тюремной больнице 10.01.31 г.

Внесудебными органами все эти лица были признаны активными участниками антисоветской организации (со структурными подразделениями в республиках), возглавляемой так называемым Московским центром «правых».

Обвинительное заключение по делу не составлялось. Однако из материалов дела видно, что органами следствия Султан-Галиевский (московский) центр «правых» рассматривался одним из основных звеньев в единой цепи широко разветвленной контрреволюционной организации, ставившей своей задачей проведение террора и вооруженного восстания в стране.

«Организационное оформление Московской группы «правых» таткоммунистов, – указано в информационной записке в ЦК ВКП(б) по делу Султан-Галиева, – произошло после устранения их от руководства в Татарии и переброски для работы в Москву Мухтарова, Енбаева и др. Деятельность их здесь сводилась к собиранию, объединению оппозиционных сил нацрайонов, в первую очередь Татарии, Крыма и Башкирии, руководству ими, укреплению положения крымских «правых», находившихся тогда еще у власти, и созданию базы по развертыванию подпольной деятельности... Московским центром широко использовались служебные возможности для поездок в нацрайоны с целью выявления оппозиционных сил, собирания и организации их, осуществления связи с существующими подпольными группами. Основной задачей Московского центра являлось создание Туранской буржуазно-демократической республики, объединяющей все тюрко-татарские районы. Для вовлечения тюрко-татарской антисоветской интеллигенции в практическую работу по осуществлению идей Туранской республики Султан-Галиевский центр разработал политическую платформу для предполагаемой политической партии восточников и программу для контрреволюционной организации».

3 августа 1930 года коллегия ОГПУ дополнительно постановила: 29 человек, членов семей Акшитова, Акбулатова, Агеева, Баширова, Бурнашева Абдурахмана, Бурнашева Арифа, Валиева, Енбаева, Курмаева, Мансурова, Мухтарова, Салимова, Султан-Галиева, Файзулина, Максутова, прикрепить к определенному месту жительства на 3 года с лишением права проживания в ряде областей страны.

Касаясь обоснованности привлечения к уголовной ответственности Бакиева С.А., Балбекова X.С., Булушева Э.X. и других участников так называемой Султан-Галиевской организации, следует отметить, что основную часть следственных документов, положенных в основу их обвинения, составляют собственноручные показания самого Султан-Галиева и копии материалов Комиссии ЦКК. Общие, неконкретные по своему содержанию они практически сводились к пространным рассказам Султан-Галиева об известных ему настроениях и критических высказываниях отдельных лиц по вопросам национальной политики в СССР; к его утверждению о существовании антисоветской организации.

В своих показаниях Султан-Галиев указывает, что основной целью его работы в 20-е годы было «создание самостоятельной революционной организации».

Раскрывая по существу эти вопросы после предъявления обвинения 05.06.30 г. Султан-Галиев пишет: «Ни националистами, ни буржуазными демократами, ни мелкобуржуазными социалистами «татправые» себя не считали. Отрицательное отношение к отдельным мероприятиям Соввласти (колонизация Крыма евреями, вопросы реформы письменности и другие) вовсе не означало отрицательного отношения к Советской власти вообще, а являлось вполне нормальным, по моему мнению, критическим отношением их к этим мероприятиям, поскольку они считали их неправильными, ошибочными. К идее диктатуры пролетариата они отрицательно не относились. Ни принципиально, ни практически «татправые» Советскую власть не отвергали. Не помню такого случая, чтобы среди «татправых» ставился вопрос о реставрации капитализма в нацрайонах Советского Востока».

Непоследовательность и неконкретность показаний Султан-Галиева вызывает серьезные сомнения, и поэтому [они] объективными доказательствами служить не могут.

Многие арестованные татарские коммунисты категорически отрицали участие в какой-либо антисоветской организации. Так, Фирдевс на постановлении от 20.01.30 г. о привлечении его в качестве обвиняемого по делу антисоветской султан-галиевской организации написал: «Отрицаю».

Выводы ОГПУ о существовании Московского антисоветского центра татарских «правых» материалами дела не подтверждаются.

Встречи Мухтарова, Мансурова, Сабирова, Енбаева, Дерена-Айерлы, Фирдевса и Султан-Галиева в Москве обусловлены не политическим единством их антисоветских целей, не стремлением создать контрреволюционную организацию, а отношениями, возникшими по совместной учебе и работе. Указанная группа лиц имела относительную устойчивость исключительно на почве товарищеских отношений и искусственно была представлена органами ОГПУ как организовавшаяся с целью совершения особо опасных государственных преступлений. Об этом свидетельствует отсутствие устава, программы и каких-либо других организационных документов для членов группы.

«...С 1920 г. в Москве работали Султан-Галиев, Брундуков, Енбаев, – показал на одном из допросов Сюнчелей, – впоследствии к этой группе присоединились перебравшиеся из Казани в Москву их друзья: Мухтаров, Мансуров Г., Сабиров и Валидов. Эти лица имели между собой дружеские отношения. Политической, групповой и какой-либо секретной работы членами группы никогда не велось...».

Необоснованность выводов ОГПУ о существовании татарской антисоветской организации в Москве подтверждается и показаниями Мухтарова: «Если мы и ходили друг к другу, то это было результатом того, что у нас отсутствовал более широкий круг знакомых. У нас никаких собраний не было. Были случайные встречи, на которых делились своими впечатлениями. Никакой группы московских работников, которые представляли бы что-то организационное – «не было».

О непричастности к антисоветской деятельности показали в ходе предварительного следствия Мансуров, Енбаев, Адигамов, Бурнашев, Булушев, Агеев.

Конфликтные ситуации в партийной организации Татарской АССР возникали при решении кадровых вопросов, Этим, в какой-то мере, объясняется возникновение группировок среди работников государственного аппарата республики, групповой борьбы между ними при назначении на ответственные должности «своих» представителей.

«Был знаком с Султан-Галиевым и другими» – пояснил на допросе 24.06.30 г. Агеев, – показания Султан-Галиева – ложь». И далее: «Между группами партийцев-татар в последние годы существовала грызня».

Из показаний Будейли: «В татарской партийной организации существовали так называемые «левые» и «правые», в состав которых входили исключительно руководящие работники. Все их дискуссии сводились к вопросу обсуждения кандидатур для их назначения».

Из материалов дела следует, что взаимоотношения Султан-Галиева в конце 20-х годов с Фирдевсом, Мухтаровым, Мансуровым, Брундуковым, Енбаевым, Валидовым и другими лицами, проживавшими в г. Москве, сложились на почве землячества, совместной работы и контрреволюционной направленности не имели.

Что касается привлечения к уголовной ответственности участников так называемой Касимовской (Рязанская область) и Башкирской, Казанской, Астраханской и др. антисоветских организаций за «причастность к деятельности султан-галиевского центра», то прежде всего следует отметить, что таких организаций не существовало. Бикшанов, Бергазов М. и Вергазов X. (г. Касимов) были признаны виновными в совершении контрреволюционных преступлений лишь на том основании, что были знакомы с Балбековым, в свою очередь, якобы являвшимся участником султан-галиевской организации.

Обнаруженный 22.04.30 г. в районе д. Билялово Темясовской волости Башкирской АССР «станок пулемета системы «Максим», органами ОГПУ был признан огнестрельным оружием, принадлежащим султан-галиевской контрреволюционной организации, а Юламанов, Нурбахтин, Тляубердин и Абдурахимов – членами этой организации, хранившими это оружие.

Признание следствием станины пулемета «Максим» огнестрельным оружием при отсутствии его основных частей (ствола, затвора и др.) является ошибочным, следовательно, хранение данного предмета никакого состава преступления не образует.

Обращает на себя внимание и то обстоятельство, что данных о проведении Абдурахимовым, Нурбахтиным, Тляубердиным и Юламановым антисоветской деятельности в материалах дела не имеется. Органами ОГПУ Абдурахимов и другие жители села Белялово искусственно, по надуманным основаниям, признаны членами контрреволюционной группы, входящей в состав так называемой султан-галиевской организации.

К материалам дела в отношении Султан-Галиева были необоснованно приобщены уголовные дела в отношении большой группы лиц, которые даже не знали его лично, не были знакомы с его взглядами. Органами ОГПУ они были условно объединены в Казанскую, Астраханскую, Ташкентскую организации.

Основанием для арестов в г. Казани и Астрахани послужила докладная записка от 11 апреля 1929 г. ВО ОГПУ Балдаева на имя Ягоды, в которой отмечалось, что «следственной разработкой по султан-галиевскому делу установлено наличие подпольных кружков в Татарии и Астрахани...».

С апреля по август 1929 года Татарским отделом ОГПУ в Казани была арестована группа из 12 человек, которым предъявлено формальное обвинение в «причастности к деятельности султан-галиевской организации».

«...Султан-галиевщина вела обработку молодежи через посредство вовлечения ее в организованные подпольные кружки – указано в обвинительном заключении – одним из таких кружков в г. Казани был кружок во главе с близким сподвижником Султан-Галиева – Бакиевым Сафой*. В этом кружке в числе прочих состоял студент Пром. Экономического техникума Урманче Гадый, студент Вост. Педагогического института Галеев Ганей (по литературной кличке Гальгаф) и бывший работник Татнаркомзема Хафизов Сафа – в прошлом анархист*.

Арестованные по этому делу в большинстве своем студенты Восточного педагогического института, знакомые по совместной учебе и проживанию в общежитии, показали о том, что действительно встречались с товарищами и между собой обсуждали вопросы национальной политики в республике, деятельность партии в области создания промышленности и укрепления сельского хозяйства. Однако никакой антисоветской деятельностью они не занимались.

Анализ материалов дела дает основание сделать вывод о необоснованном признании следственными органами Казанской группы антисоветской организацией.

Об этом свидетельствуют показания Москова, Урманче, совместное заявление от 13.02.30 г., Ягофарова, Еникеева, Ширина, Хурамшина, адресованное в Восточный отдел ОГПУ, другие материалы дела.

«...У нас никакой нелегальной работы не было, – указано в этом заявлении, – а также не было никаких агитаций султан-галиевских идей. Ибо мы до нашего ареста о Султан-Галиеве ничего не знали. Правда, у нас были некоторые разговоры между собой по национальному вопросу, в которых мы пытались разъяснить себе линию партии по национальному вопросу...».

Характеризуя Казанскую группу, следует прежде всего отметить, что членов ее объединяла не антисоветская деятельность, а общие взгляды на происходящие в республике процессы.

Однако из материалов дела видно, что члены этой группы Батаршин и Раимов самостоятельно активно проводили антисоветскую деятельность.

Батаршин, в частности, изготовлял и совместно с Раимовым распространял в г. Казани листовки антисоветского содержания, призывая граждан объединяться для совместной борьбы против Советской власти. С целью возбуждения национальной вражды и розни между татарским и русским народами, Батаршин излагал в них идеи, подрывающие доверие и уважение к русскому народу (копия перевода листовок прилагается.).

Давая оценку политическим взглядам Батаршина, привлеченный к уголовной ответственности по этому же делу Галеев пояснил, что Батаршин был сторонником создания подпольной организации для борьбы с Советской властью «...вплоть до применения в борьбе таких мер как террор. При этом он неустанно предлагал действовать, но я категорически отказывался, говоря, что у меня нет недовольства Советской властью».

Распространение листовок в г. Казани подтверждается показаниями Батаршина, Раимова, свидетелей Харисова X., Саубалова К.М., Мелземеева У., Шарикова К.И., Гараева У.X. и других.

В ходе обыска, проведенного у Батаршина, была изъята множительная техника.

Таким образом, привлечение к уголовной ответственности Батаршина и Раимова за совершение государственных преступлений следует признать обоснованным.

В г. Астрахани был арестован член коллегии адвокатов Бадамшин, который обвинялся в том, что являлся «...одним из активных участников кружка в г. Астрахани, организованного при его непосредственном участии...», кроме того, в 1928 г. якобы вел переговоры с Султан-Галиевым об объединении подпольных кружков.

В ходе следствия Бадамшин дал пространные показания общего характера о своем знакомстве с Султан-Галиевым, Ерзиной, Шамсетдиновым и многими другими, проживавшими в г. Москве, но пояснил, что никаких разговоров на политические темы с ними не вел.

Доказательств того, что в г. Астрахани существовали нелегально действующие группы и участие в них Бадамшина, в материалах дела не имеется.

В феврале-марте 1930 г. сотрудниками ВО ПП ОГПУ в Средней Азии были произведены обыски и аресты проживавших в г. Ташкенте Тюменева, Мухамеджанова, Шарафутдинова, Вильдан-Бека (Ишмухамедова) и Мамедова, обвинявшихся в проведении контрреволюционной работы, направленной на свержение Советской власти.

В показаниях руководителя Тюменева и члена кружка Мухамеджанова указывалось, что кружок имел антисоветскую направленность, была подготовлена программа, изготовлены листовки, носящие националистический, шовинистический характер.

Однако их показания материалами дела не подтверждаются.

Из показаний остальных членов кружка следует, что кружок был создан в августе 1929 года для самообразования и изучения национальной политики партии.

Листовки и программа, изъятые в ходе обыска на квартире у Тюменева, в деле не обнаружены.

Следовательно, имеющиеся в деле доказательства являются недостаточными для признания этих лиц виновными в совершении государственных преступлений.

К уголовному делу в отношении Султан-Галиева необоснованно были приобщены материалы на Атласова Г.Г., Фаттахова З.Б., Бурганова А.Ш. и Хафизова С., которым в ходе следствия было предъявлено обвинение в причастности к деятельности султан-галиевской контрреволюционной организации. Впоследствии коллегией ОГПУ они были признаны виновными в незаконном переходе государственной границы.

Следственными органами собрано достаточно доказательств (протоколы задержания на границе; компас, карты и другие принадлежности, изъятые при задержании; протоколы допросов свидетелей, обвиняемых и другие материалы) для признания их виновными в нарушении правил въезда и выезда в СССР без установленного паспорта или разрешения надлежащих властей.

В отношении Султан-Галиева эти лица не допрашивались, и объективных данных об их связях с так называемой султан-галиевской организацией в материалах дела не имеется.

Следствие по делу Султан-Галиева и других проводилось тенденциозно с обвинительным уклоном. В процессе следствия были допущены грубые нарушения норм уголовно-процессуального законодательства: аресты производились без санкции прокурора, с материалами дела обвиняемых не знакомили, конкретных обвинений им не предъявлялось, обвинительное заключение по делу не составлялось. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что многие приобщенные к делу документы не имеют перевода на русский язык (несколько томов).

Из материалов дела видно, что за дачу «признательных» показаний некоторым обвиняемым органами следствия давались обещания не высылать членов семьи. Многие из них, например Бурнушев, Агеев и другие, в ходе следствия неоднократно объявляли голодовку, требуя ускорения следствия, вызова прокурора, ознакомления с решением по делу и освобождения.

Отбывая наказание в СЛАГе ОГПУ в 1932 г., Султан-Галиев в разговоре с Мансуровым пояснил: «Благодаря жесткому нажиму на меня в ходе следствия мне пришлось поставить вопрос о своем разоружении. Я дал тогда свои показания о связях с турками и о подготовке вооруженного восстания».

В то же время согласно приобщенной к материалам дела справке: «В учетно-архивном отделе КГБ сведений о конкретных действиях Султан-Галиевской контрреволюционной организации: вербовке, сборе оружия, создании вооруженных баз и т.д. – не имеется».

К материалам дела приобщены анкеты арестованных, ордера об арестах и обысках:

Тарзиманова Мурата Ванеевича, 1905 года рождения, уроженца д. Среднее Алькеево Алькеевской волости ТАССР, татарина, беспартийного;

Мухамедьярова Фатыха Гарифовича, 1893 года рождения, уроженца с. Б. Яки Менделинской волости ТАССР, татарина, беспартийного;

Агеева Ахмеда Гирей Хатретдиновича (Хайретдиновича), 1883 года рождения, уроженца г Москвы, татарина, беспартийного;

Шарафутдинова Абдуллы Джамамиддиновича, 1911 года рождения, уроженца г. Ташкента, узбека, беспартийного;

Мусаева Курбана (Казакбая), 1906 года рождения, уроженца г. Чимкента, узбека, беспартийного;

Абдрашитова Агляма, 1899 года рождения, уроженца с. М. Чепурниха Красноармейской волости Сталинградского округа, татарина, члена ВКП(б), студента Восточного педагогического института;

Башировой Биби Мухамеджановны, 1908 года рождения, уроженки Казахстана, татарки, члена ВЛКСМ, студентки Восточного педагогического института;

Ваганова Наяиба Шигановича, 1907 года рождения, уроженца д. Биштак БАССР, татарина, члена ВЛКСМ;

Кадырова Хай (Абдулахата Кадыровича), 1904 года рождения, уроженца д. Баргузин ТАССР, татарина, члена ВКП(б), студента Восточного педагогического института;

Гайнулина Мухамета Хайрулловича, 1903 года рождения, уроженца д. Купларово ТАССР, татарина, беспартийного;

Сафарова Якуба Мустафаевича, 1907 года рождения, уроженца г. Андижан УзССР, татарина, кандидата в члены ВКП(б), студента Восточного педагогического института;

Ягудиной Шарафат Гялиуликовны, 1906 года рождения, уроженки Урнаш-Баш, Н. Кишитской волости, татарки, беспартийной, домохозяйки;

Ишмухамедова Гали Магдеевича, 1891 года рождения, уроженца, г. Уральска, татарина, беспартийного;

Гайнулина Хатына Гайнуллиевича, 1894 года рождения, уроженца д. Курманаево БАССР, члена ВКП(б), инструктора Наркомсобеса;

Батарина Сирина Кониковича, 1896 года рождения, уроженца д. Нарапашня ТАССР, беспартийного, татарина.

Решения судебных и внесудебных органов в отношении этих лиц в материалах дела не обнаружены и дальнейшая их судьба неизвестна.

Айзенберг Я.С., Константинов К.П., Петросян Х.С., принимавшие непосредственное участие в расследовании уголовного дела по обвинению Султан-Галиева и других, за фальсификацию, в 1937 году привлечены к уголовной ответственности.

Обвинение Салимьянова Г.К., Будейли М.Г., Исхакова В.И., Бабикова У.Ю., Баширова А.А., Бурнашева Абдурахмана Х., Бурнашева Арифа Х., Умерова С.Я., Галеева Г.Г., Сюнчелея С.И. и входивших, по мнению следствия, в состав руководителей так называемого московского султан-галиевского центра татарских «правых» Дерена-Айерлы О.Г., Мурзабулатова С.Г. и Булушева З.Х. судебными органами было признано незаконным, они реабилитированы. Это обстоятельство также свидетельствует об отсутствии какой-либо единой султан-галиевской организации.

В связи с изложенным Прокуратура Союза ССР и КГБ СССР считают:

1. На основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 г. «О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место период 30-40-х годов» постановления коллегии ОГПУ в отношении Султан-Галиева М.Г. , Мухтарова К.Г. , Фирдевса И.К., Мансурова Г.Г., Енбаева А.М., Балбекова Х.С., Муллабаева Г.С., Юламанова Ф.Я., Нурбахтина Г.Г., Тляубердина Х.З., Максутова И.Ф., Мусина А.А., Валиева З.В., Бакиева С.А., Бикжанова Г.А., Вергазова М.Р., Вергазова Х.Р., Атласова Г.М., Урманче А.И., Агеева Ф.И., Терегулова И.Х., Москова Х.А., Ягудина А.Г., Адигамова А.К., Брундукова М.Ю., Акжитова Ф.А., Урманче Б.И., Акбулатова О.Х., Исхакова Х.М., Еникеева Н.Ш., Ассановича И.Х., Тагирова Т.К., Шамеетдинова В., Бадамшина Б.И., Мухамеджанова К., Курмеева М.М., Ингульдиева И.Э., Бикбавова А.И., Абдурахимова С.И., Альбеткова А.К., Акжитова А.А., Ягофарова Х.С., Хантимера И.С., Мамедова М.М., Салимова М.С., Ширина Х.Ш., Бикулова М.З., Беркутова А.Х., Шахмаметьева И.Е., Вильдан-Бека И.З., Шарафутдинова А., Агеева А.И. подлежат отмене.

2. Выселение по постановлению коллегии ОГПУ родственников (матерей, жен, детей) обвиняемых: Баширова А., Бурнашева Абдурахмана, Бурнашева Арифа, Агеева Ф., Файзуллина И., Агжитова М., Акбулатова О., Салимова М., Курмеева М. является необоснованным и подлежит отмене на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 года.

3. В связи с тем, что Мулюков Г.М., Ерзина З.Х., Файзулина И.Ф., Танкачеев З.И. были привлечены к уголовной ответственности за государственные и общеуголовные преступления необоснованно, дела в отношении их подлежат рассмотрению в судебном порядке.

4. Учитывая, что в действиях Батаршина Х.З., Раимова Л.М., Хафизова С.Х., Атласова Г.Г., Фаттахова З.Б., Бурганова А.Ш. содержатся признаки преступления, и вина их материалами дела доказана, привлечение их к уголовной ответственности признать обоснованным.

Прокуратурой Союза ССР совместно с КГБ СССР проводится работа по установлению дальнейшей судьбы лиц, привлеченных к уголовной ответственности по делу так называемой султан-галиевской антисоветской организации.

Приложение: ксерокопия перевода листовок на 4 л.

А. Сухарев, В. Крючков

РГАНИ. Ф. 107. Оп. 1. Д. 42. Л. 1-28. Копия. Машинопись.

№ 13.5

[Приложение к протоколу № 11]

Справка

по делу так называемого «всесоюзного троцкистского центра»

В конце 1933 – начале 1934 г. в стране продолжались политические процессы над партийной оппозицией, которым стало придаваться общесоюзное значение. Репрессиям подверглись члены партии и беспартийные, несогласные с существовавшей в СССР административно-командной системой партийно-государственного руководства, грубыми нарушениями социалистической демократии, уставных принципов демократического централизма внутри партии и все более развивающимся культом личности Сталина.

По так называемому делу «Всесоюзного троцкистского центра» в 1933-34 гг. было арестовано 39 человек. Эта организация была якобы создана троцкистами для осуществления борьбы против Советского правительства, ВКП(б).

Из материалов дела следует, что в ОГПУ «поступили сведения о якобы существующем нелегально «всесоюзном центре троцкистской организации, образованном с целью воссоздания организации и развертывания массовой контрреволюционной работы, подготовки и организации побегов из ссылки ряда активных участников троцкистской контрреволюционной организации и перевода их на нелегальное положение для руководящей контрреволюционной работы в подполье, а также подготовки к созыву весной 1934 г. нелегальной всесоюзной конференции троцкистов» (из обвинительного заключения).

Руководящее ядро, по мнению ОГПУ, составляли лица, находившиеся в тот период в ссылке за оппозиционную деятельность в городах: Архангельск, Бийск, Вологда, Енисейск, Новосибирск, Ойрот-Тура, Омск, Ростов-на-Дону, Ташкент, Томск, Ульяновск, Уральск. С 9 декабря 1933 г. по март 1934 г. эти лица были арестованы и этапированы в Москву.

Утверждение органов ОГПУ о существовании «всесоюзной троцкистской организации» основывалось на показаниях бывшего белогвардейского офицера Игнатьева Л.В., который в своем заявлении в ПП ОГПУ по Западно-Сибирскому краю сообщал: «Мне известно о существовании нелегальной троцкистской организации, в которую входил до последнего момента». После этого заявления большинство арестованных и начали давать признательные показания.

Сам же Игнатьев к уголовной ответственности не привлекался.

Первой 9 декабря 1933 г. в г. Уральске Западно-Казахстанской области была арестована и этапирована в Москву Лившиц А.П., которая на допросе 16 декабря 1933 г. показала, что с 1931 г. никаких нелегальных троцкистских документов не получала, а изъятая у нее при аресте копия статьи Раковского (заметки об экономическом положении в СССР) переписана ею, но когда и для чего, она не помнит.

На последующих допросах Лившиц показала, что о троцкистском центре в Новосибирске и о существовании нелегального Всесоюзного центра, возглавляемого Раковским, ей ничего не известно.

А 11 февраля 1934 г. Лившиц признала себя виновной и дала показание о существовании нелегальной контрреволюционной организации.

Этапированная из г Архангельска в Москву Казлас В.П. на допросах показала, что о нелегальной работе троцкистов ей ничего не известно, политической деятельностью она не интересовалась, связи с подпольной организацией троцкистов не имела и даже не знала о ее существовании.

Санкина А.Ф., проживавшая в г. Новосибирске, на допросе 21 января 1934 г. виновной себя в принадлежности к нелегальной троцкистской организации, возглавлявшейся Лившиц А.П., не признала и на очной ставке с Сергеевым Н.С. 28 февраля 1934 г. заявила: «Членом троцкистской организации я не состояла и никаких поручений мне Лившиц не давала».

Допрошенный по данному вопросу Гофлин 3 марта 1934 г. показал: «Ни о какой бийской троцкистской организации я ничего не знаю, наличие в Бийске политссыльных троцкистов не считаю наличием организации. Непосредственно сам никакой я троцкистской организационной деятельности не вел. Организационной связи с Раковским не имел, директивных указаний, равно как и писем частного порядка, не получал. С Вольфсоном находился вместе в улалинской политссылке, до ареста поддерживал с ним письменную связь, переписка носила бытовой характер, хотя мы в переписке и задевали отдельные политические вопросы, обменивались мнениями – это не носило форму организационных связей. С улалинской колонией в целом никаких связей не поддерживал, из числа троцкистов, живших в Улале, был лично знаком и вел переписку с Файнбергом, переписка характера организационных связей также не носила».

На допросе 13 января 1934 г. Романов В.И. показал, что на почве недовольства переживаемыми страной трудностями у него возникли сомнения в правильности политической линии ВКП(б), руководимой Сталиным. Выход из создавшегося положения он видел лишь в смене всего партийного руководства, но никаких практических шагов не предпринимал.

Азагаров (Гринблат) Ю.А. на допросе 28 марта 1934 г. заявил: «Никакой подготовки к созыву нелегальной конференции не вел, никогда нигде об этом не слышал. Контрреволюционные троцкистские нелегальные документы не распространял...».

При обыске у некоторых арестованных были изъяты личная переписка, носящая бытовой характер или обмен мнениями по отдельным политическим вопросам без каких-либо организационных связей, фотоснимки ссыльных троцкистов, листовка, написанная заключенными Верхнеуральского политизолятора, призывающая к голодовке протеста против усиливающихся со стороны органов ОГПУ репрессий, а также отдельные статьи и письма Троцкого, в которых высказывалось несогласие с политической линией ВКП(б), руководимой Сталиным, по вопросам индустриализации промышленности и коллективизации сельского хозяйства и, в конечном итоге, необходимости установления правильной политики ВКП(б).

Эти документы были приобщены к делу в качестве вещественных доказательств.

Каких-либо сведений о наличии признаков организации в деле не имеется. Так, отсутствуют данные о существовании программы, устава, членских билетов и других атрибутов организации.

Таким образом, анализ материалов дела свидетельствует о том, что лица по так называемому делу «Всесоюзного троцкистского центра» были необоснованно привлечены к уголовной ответственности.

В материалах дела указывалось, что «как деятельность образовавшегося нелегального всесоюзного троцкистского центра, так и подготовка к созыву конференции проводятся под непосредственным руководством отбывающего ссылку лидера троцкистской организации Х.Г. Раковского, а также, что центру удалось образовать в пределах ЗСК (Западно-Сибирского края) подпольную контрреволюционную организацию, начавшую контрреволюционную работу среди рабочих, и наладить связь с рядом городов СССР с этими же контрреволюционными целями».

Упоминавшийся в материалах дела как руководитель «Всесоюзного троцкистского центра» Раковский Х.Г., член ВКП(б) с 1918 г., исключался в 1927 г. и восстановлен в 1935 г. постановлением ЦК ВКП(б), к уголовной ответственности по этому делу не привлекался и не допрашивался. Он осужден в марте 1938 г. вместе с Бухариным, Рыковым, Розенгольцем и другими по так называемому делу «Антисоветского правотроцкистского блока». Руководство или участие во «Всесоюзном троцкистском центре» в вину Раковскому не вменялось.

О необоснованном привлечении к уголовной ответственности участников так называемого «Всесоюзного троцкистского центра» свидетельствуют показания Миротадзе, который на допросе в 1934 г. заявил: «Старостой группы политссыльных троцкистов я действительно был избран, но никаких собраний группы я не проводил, взаимные посещения политссыльными друг друга я не считаю собраниями. Моя связь с Раковским заключалась в том, что я послал ему одну посылку – масло, просил его уведомить меня о получении моей посылки. Не получив от него ответа, я справкой через почту узнал, что Раковский мне послал письмо и телеграмму, которых я не получил. Никаких директивных установок я от Раковского не получал ... О деятельности группы (троцкистов в Бийске) я ничего не знаю и поэтому никаких показаний дать не могу...».

В ходе дополнительной проверки в 1956-1978 гг. были допрошены оставшиеся в живых члены так называемого центра – Бензиевский Г.И., Санкина А.С., Сергеев Н.Г., Старцева Н.В., Червонобродова Е.И., которые заявили, что о существовании троцкистской организации им стало известно со слов следователей. Сотрудники ОГПУ принуждали их подписывать протоколы, в которых содержались ложные сведения.

Так, Бензиевский Г.И., будучи допрошен в качестве свидетеля 13 ноября 1962 г., показал, что никогда и никаких преступлений не совершал и в 1934 г. был осужден неправильно. Он также заявил: «Обвинение, которое мне было предъявлено на следствии, я отрицал, так как участником контрреволюционной группы я никогда не был, агитацию против Советской власти не вел и вообще никаких преступлений не совершал. При этом должен сказать, что я длительное время находился в одиночной камере, на допросах работник ОГПУ, фамилию которого не помню, угрожал мне расстрелом и один раз он ударил меня рукой по лицу, а когда я упал, то он пнул меня ногой... Показания, которые изложены в протоколе моего допроса от 20 января 1934 г., ...я не подтверждаю, так как они не соответствуют действительности и, больше того, я не давал таких показаний – все это выдумка того, кто меня допрашивал и писал протокол... Этот протокол подписан мной, но подписал я его не потому, что в нем все записано правильно, а потому, что меня вынудили это сделать работники ОГПУ...».

Принимавшие участие в расследовании дела бывшие сотрудники органов ОГПУ Агранов Я.С., Прокофьев Г.Е., Волков М.А., Боген М.Э., Замбржицкий М.М., Жабрев И.А., Попов С.П., Постаногов К.К., Молчанов Г.А. в период 1937-1941 гг. были осуждены также и за допускавшиеся ими нарушения социалистической законности.

Таким образом, так называемое дело «Всесоюзного троцкистского центра» было полностью сфабриковано органами ОГПУ и следствие по нему было проведено в 1933-1934 гг. с грубейшими нарушениями социалистической законности.

По результатам дополнительной проверки в 1956-1978 гг. постановления особого совещания при коллегии ОГПУ в отношении 11 человек были отменены и все они реабилитированы в судебном порядке.

Остальные лица реабилитированы на основании ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 г. «О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место в период 30-40-х и начала 50-х годов».

Указанные лица затем неоднократно привлекались к уголовной ответственности за совершение контрреволюционных преступлений, и эти дела также отменены и они полностью реабилитированы. Подобная информация по этому вопросу направлена в КПК при ЦК КПСС.

Зам. Генерального прокурора СССР И. Абрамов

РГАНИ. Ф. 107. Оп. 1. Д. 43. Л. 1-7. Подлинник. Машинопись.

№ 13.6

[Приложение к протоколу № 11]

Справка

по делу так называемого «всесоюзного троцкистского центра», подготовленная на основании архивных материалов, хранящихся в Центральном архиве КГБ СССР

27 февраля и 4 апреля 1934 г. Особым совещанием при Коллегии ОГПУ и 2 апреля 1934 г. Коллегией ОГПУ рассмотрено уголовное дело на группу лиц, обвинявшихся в принадлежности к «всесоюзному троцкистскому центру». По данному делу были арестованы 39 человек:

1. Азагаров (Гринблат) Юрий Александрович (Самуил Евсеевич), 1897 года рождения, еврей, бывший член ВКП(б) с 1918 по 1927 год, экономист-плановик треста «Севполярлес», отбывал наказание за троцкистскую деятельность.

2. Бабаянц Аристакес Арсеньевич (Арсентьевич), 1904 года рождения, армянин, член ВКП(б) с 1928 года, техник-механик-конструктор Западно-Сибирской краевой конторы треста «Мелиоводстрой» в г. Новосибирске.

3. Бензиевский Григорий Исаевич (Исаакович), 1899 года рождения, еврей, беспартийный, заведующий производственно-техническими курсами при Томской государственной мельнице.

4. Блохин Михаил Яковлевич, 1907 года рождения, русский, член ВКП(б) с 1928 года, внештатный партследователь Новосибирской городской контрольной комиссии ВКП(б) и начальник школы ФЗУ завода «Труд» в г. Новосибирске.

5. Братухин Александр Алексеевич, 1902 года рождения, русский, беспартийный, заведующий сектором реализации рабочих предложений Западно-Сибирского краевого совета ВОИЗ в г. Новосибирске.

6. Ветчинников Иван Васильевич, 1895 года рождения, русский, бывший член РКП(б) с 1920 по 1921 год, ответственный исполнитель по снабжению Западно-Сибирских краевых механических мастерских «Спиртотреста» в г. Новосибирске.

7. Вольфсон Липа Аронович, 1901 года рождения, еврей, бывший член ВКП(б) с 1920 по 1927 год, экономист Вологодского отделения Сельхозснаба, отбывал наказание за троцкистскую деятельность.

8. Гофлин Яков Владимирович, 1905 года рождения, еврей, бывший член ВКП(б) с 1927 по 1929 год, заведующий планово-финансовым сектором Бийского промсоюза, отбывал наказание за троцкистскую деятельность.

9. Дземянович Генрих Болеславович, 1898 года рождения, поляк, бывший член ВКП(б) с 1919 по 1927 год, старший механик Выровского свиноводческого совхоза в Майновском районе Средне-Волжского края, отбывал наказание за троцкистскую деятельность.

10. Дмитриева Вера Евгеньевна, 1891 года рождения, русская, беспартийная, домашняя хозяйка, проживала в г. Ойрот-Тура.

11. Дюмин Матвей Ефимович, 1882 года рождения, русский, член ВКП(б) с 1930 года, начальник цеха ширпотреба завода «Труд» в г. Новосибирске.

12. Игнатьев Леонид Владимирович, 1895 года рождения, русский, беспартийный, бывший офицер царской и колчаковской армий, в 20-х годах отбывал наказание за антисоветскую деятельность, безработный, проживал в г. Новосибирске.

13. Казлас Александр Петрович, 1897 года рождения, литовец, бывший член ВКП(б) с марта 1917 по 1928 год, ответственный исполнитель ОРС треста «Севполярлес», отбывал наказание за троцкистскую деятельность.

14. Казлас Альберт Петрович, 1907 года рождения, литовец, член ВКП(б) с 1929 года, ответственный исполнитель Батайского авиазавода № 86.

15. Казлас Валерия Петровна, 1905 года рождения, литовка, беспартийная, трикотажница фабрики ХОЗО ПП ОГПУ по Северо-Кавказскому краю.

16. Кауфман Вера Борисовна, 1904 года рождения, русская, беспартийная, инженер Рентгеновского завода в г. Москве.

17. Ключников Иван Петрович, 1896 года рождения, русский, бывший член РКП(б) с 1920 по 1925 год, секретарь Огурцовского сельсовета Новосибирского района Западно-Сибирского края.

18. Кожевников Николай Андреевич, 1905 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1923 по 1929 год, без определенных занятий, проживал в г. Бийске, отбывал наказание за троцкистскую деятельность.

19. Кузнецов Сергей Владимирович, 1899 года рождения, русский, член ВКП(б) с 1920 года, заведующий отделом механизации сельского хозяйства Сибирского научно-исследовательского института зернового хозяйства в г. Омске.

20. Лившиц Анна Павловна (Пейсаховна), 1904 года рождения, еврейка, беспартийная, бывший член ВЛКСМ с 1920 по 1930 год (исключена как троцкистка-двурушница), старший экономист Западно-Сибирского треста «Главмясо» в г. Новосибирске, отбывала наказание за троцкистскую деятельность.

21. Миротадзе Леонтий (Леван) Дмитриевич, 1883 года рождения, грузин, бывший член ВКП(б) с 1903 по 1927 год, безработный, проживал в г. Бийске, отбывал наказание за троцкистскую деятельность.

22. Михайлов Александр Ефимович, 1905 года рождения, русский, член ВКП(б) с 1927 года, заведующий кадрами предприятий коммунального строительства г. Новосибирска.

23. Пархомов Иван Сафронович, 1904 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1921 по 1928 год (исключен как троцкист), начальник строительства и монтажа Западно-Сибирских краевых механических мастерских «Спиртотреста» в г. Новосибирске.

24. Попова-Барановская Елена Андреевна, 1911 года рождения, русская, беспартийная, находилась на иждивении мужа, проживала в г. Москве.

25. Попова-Фельдман Ольга Исидоровна, 1902 года рождения, русская, беспартийная, зоотехник по труду Наркомата совхозов СССР.

26. Растигер-Ронский Сергей Михайлович, 1905 года рождения, еврей, беспартийный, литературный сотрудник РОСТА в г. Москве, ранее дважды арестовывался органами ОГПУ и отбывал наказание за антисоветскую деятельность.

27. Романов Владимир Иванович, 1910 года рождения, русский, член ВЛКСМ с 1926 года, плановик-экономист планового отдела Бийского мясокомбината.

28. Санкина Анфиса Степановна, 1913 года рождения, русская, кандидат в члены ВЛКСМ с 1932 года, экономист Западно-Сибирского треста «Главмясо» в г. Новосибирске.

29. Сергеев Николай Гаврилович, 1908 года рождения, русский, беспартийный, экономист-плановик Западно-Сибирского треста «Главмясо» в г. Новосибирске.

30. Старцев Николай Васильевич; 1910 года рождения, русский, член ВЛКСМ с 1926 г., инструктор Западно-Сибирского краевого совета физкультуры в г. Новосибирске.

31. Стасий Наталья Андреевна, 1903 года рождения, молдаванка, член ВКП(б) с 1928 года, контролер группы электропромышленности Комиссии советского контроля при СНК СССР.

32. Угрюмов Гавриил Дмитриевич, 1901 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1919 по 1928 год, заместитель управляющего Ойротской областной конторы ЛСПО, отбывал наказание за троцкистскую деятельность

33. Файнберг Абрам Наумович, 1903 года рождения, еврей, бывший член ВКП(б) с 1922 по 1927 год, бухгалтер ЖАКТа РЕСКТ г. Ойрот-Тура, отбывал наказание за троцкистскую деятельность.

34. Фонасов Константин Тихонович, 1907 года рождения, русский, член ВКП(б) с 1928 года, начальник планово-экономического отдела завода «Труд» в г. Новосибирске.

35. Хейфец Любовь Иосифовна, 1903 года рождения, еврейка, бывший член ВКП(б) с 1925 по 1930 год, ответственный исполнитель по автотранспорту Бийской конторы «Скотимпорта», отбывала наказание за троцкистскую деятельность.

36. Червонобродова Евгения Иосифовна, 1903 года рождения, еврейка, беспартийная, бухгалтер карточного бюро авиационного завода № 81 в г. Москве.

37. Шагов Владимир Петрович, 1906 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1925 по 1929 год, заместитель главного бухгалтера Томского пивоваренного завода, отбывал наказание за троцкистскую деятельность.

38. Шрейбер Вениамин Николаевич, 1904 года рождения, еврей, беспартийный, инженер-химик спиртоводочного завода № 6 в г. Новосибирске.

39. Штейнбок Яков Ильич, 1909 года рождения, еврей, беспартийный, старший экономист Узбекского отделения треста «Союзтабаксырье» в г. Ташкенте, отбывал наказание за троцкистскую деятельность.

Как видно из материалов данного дела, в конце 1933 г. и начале 1934 г. в ОГПУ «поступили сведения о том, что существующий нелегально всесоюзный центр троцкистской к[онтр]-р[еволюционной] организации, образовавшийся с целью воссоздания организации и развертывания массовой к[онтр]-р[еволюционной] работы, ведет подготовку к организации побегов из ссылки ряда активных участников троцкистской к[онтр]-р[еволюционной] организации с целью перевода последних на нелегальное положение для руководящей к[онтр]-р[еволюционной] работы в подполье и готовит созыв весной 1934 года нелегальной всесоюзной конференции троцкистов для выработки новой платформы к[онтр]-р[еволюционной] организации и рассмотрения плана дальнейшей к[онтр]-р[еволюционной] деятельности на основе новой тактики».

В материалах дела указывалось, «что как деятельность образовавшегося нелегального всесоюзного троцкистского центра, так и подготовка к созыву конференции проводятся под непосредственным руководством отбывающего ссылку лидера троцкистской организации Х.Г. Раковского, а также что центру удалось образовать в пределах ЗСК подпольную к[онтр]-р[еволюционную] организацию, начавшую к[онтр]-р[еволюционную] работу среди рабочих, и наладить связи с рядом городов СССР с этими же к[онтр]-р[еволюционными] целями».

В связи с этим ОГПУ в период с 9 декабря 1933 г. по 7 марта 1934 года были произведены аресты вышепоименованных лиц в Москве, Новосибирске, Омске, Томске, Уральске, Бийске, Енисейске, Ульяновске, Вологде, Ташкенте, Ростове-на-Дону, Архангельске, Ойрот-Туре.

Предварительное следствие по делу т.н. «всесоюзного троцкистского центра» проводилось одновременно в Москве, Новосибирске, Ростове-на-Дону и других городах. Многие обвиняемые, от которых на местах не удавалось получить интересующие следствие данные, были этапированы в Москву.

Первой 9 декабря 1933 года в г. Уральске Западно-Казахстанской области была арестована и этапирована в Москву Лившиц А.П., которая на допросе 16 декабря 1933 г. показала, что с 1931 г. никаких нелегальных троцкистских документов не получала, а изъятая у нее при аресте копия статьи Раковского (заметки об экономическом положении в СССР) переписана ею, но когда и для чего, она не помнит.

25 декабря 1933 г. в ПП ОГПУ по Западно-Сибирскому краю поступило заявление бывшего белогвардейского офицера Игнатьева Л.В. , в котором он признавался в том, что активно боролся против Советской власти, «вплоть до подачи этого заявления». Далее Игнатьев писал: «Я решил не только сам прекратить борьбу против Соввласти, но помешать бороться тем, кто заблуждается и безумствует. Мне известно о существовании нелегальной троцкистской организации, в которую входил до последнего момента и я ... прошу меня вызвать лично».

28 декабря 1933 г. Игнатьев Л.В. был арестован. На допросе он дал развернутые показания о деятельности нелегальной троцкистской организации в Новосибирске, к руководителям которой он причислял и себя, и показал, что в конце 1932 г. он познакомился с Лившиц А.П., которая подробно рассказала ему о своей прошлой троцкистской деятельности, выявила его отрицательное отношение к политике Советской власти и предложила вступить в нелегальную троцкистскую организацию, на что он дал согласие. «В последующем, – показал далее Игнатьев, – когда Лившиц создала в г. Новосибирске нелегальную троцкистскую группу, в которую входили Пархомов, я и другие, и когда у нас на одном из первых заседаний встал вопрос о создании «оргцентра» для разворота работы в широком масштабе, Лившиц заявила, что создавать какой-то свой «центр» нет надобности, т.к. троцкистский «центр» уже существует и что в него входят ряд известных оппозиционеров, в частности, Вольфсон и другие во главе с Х.Г. Раковским». Как показал Игнатьев, в середине лета 1933 года Лившиц «была оформлена троцкистская организация. В руководяций состав этой организации вошли:

1. Лившиц Анна Пейсаховна – она же по организации «Лида Маслова» – руководитель организации и представитель «центра», б. ссыльная троцкистка.

2. Фонасов Константин Тихонович, член ВКП(б), плановик завода «Труд».

3. Братухин Александр Алексеевич, б. член ВКП(б), исключенный за троцкизм.

4. Шрейбер Вениамин Николаевич, б/п, инженер-химик, технорук спиртоводочного завода.

5. Ветчинников Иван Васильевич, агент спиртотреста.

6. Пархомов Иван Сафронович, б. член ВКП(б), исключенный за активную троцкистскую деятельность и

7. Я».

«Структура нашей организации, – показал далее Игнатьев, – была такова: во главе стоял «троцкистский центр», в состав которого входили Раковский и Вольфсон – других я не знаю. Со слов Лившиц я знаю, что этот «центр» имеет связь с организацией троцкистов, созданной Троцким за границей...

Политическая платформа нашей организации целиком вытекает из документов Троцкого и основных лозунгов Раковского, данных Лившиц при ее посещении Раковского в феврале 1933 г. ... Исходя из указанной выше платформы, основной задачей нашей организации было – смена всего сталинского партийного руководства и «очистка ленинизма» от «сталинского ленинизма», как выражалась руководитель нашей организации Лившиц.

Руководящий состав организации, в число которого я входил, проводил регулярно, обычно по выходным дням, совещания, на коих обсуждались вопросы политического и организационного характера...».

27 февраля 1934 г. Игнатьев дополнительно показал: «Со слов Лившиц мне известно, что весной 1934 г. должна состояться всесоюзная конференция троцкистских организаций, решениям которой мы должны будем подчиняться в дальнейшей работе. Где намечено провести конференцию и кем она созывается персонально, Лившиц не говорила, но было ясно, что созыв конференции организуется всесоюзным троцкистским «центром».

29 декабря 1933 г. в Новосибирске были арестованы Шрейбер В.Н., Блохин М.Я., Братухин А.А., Ветчинников И.В., Сергеев Н.Г., Фонасов К.Т. и Пархомов И.С., причем последний оказал при аресте вооруженное сопротивление.

На допросах Шрейбер В.Н. дал показания о деятельности нелегальной троцкистской организации в Новосибирске, членом которой он стал с июля 1933 г., войдя в последующем в состав ее руководства. В числе руководителей организации он назвал Лившиц А.П., Фонасова К.Т., Братухина А.А., Игнатьева Л.Е., Ветчинникова И.В. и Пархомова И.С. и подтвердил показания Игнатьева. Игнатьев и Шрейбер полностью признали себя виновными, дали подробные показания о деятельности нелегальной троцкистской организации и о роли каждого ее участника. Следствие по их делам было закончено соответственно 27 и 28 февраля 1934 г., однако 1 марта 1934 года ПП ОГПУ по Западно-Сибирскому краю было вынесено постановление о выделении материалов на них в отдельное производство, в связи с тем, что «...Шрейбер В.Н. и Игнатьев Л.В. дополнительно изобличаются в ряде преступлений» и что «расследование вновь поступивших данных требует значительного времени...». Судебных решений в отношении Шрейбера и Игнатьева в деле нет.

Допрошенные в последних числах декабря 1933 г. – начале 1934 г. Блохин М.Я., Братухин А.А., Ветчинников И.В., Сергеев Н.Г., Пархомов И.С. и Фонасов К.Т. полностью признали себя виновными в принадлежности к нелегальной троцкистской организации, назвали семерых руководителей, которыми они были завербованы в организацию, и участников, которых они сами завербовали.

30 декабря 1933 г. в Ойрот-Туре были арестованы и этапированы в г. Новосибирск Угрюмов Г.Д. и Файнберг А.Н.

На допросе 14 января 1934 г. Угрюмов признал, что в декабре 1931 г. по прибытии в ссылку в г. Ойрот-Тура вошел в состав, а затем и возглавил уже существовавшую там троцкистскую группу. Как показал далее Угрюмов, «деятельность... группы в целом исходила из общих задач и установок троцкистской оппозиции и заключалась в организации и проведении борьбы со сталинским руководством в ВКП(б). Группой была создана касса, средства в которую поступали от каждого входившего в группу и обращались главным образом на организацию оказий... Нашей группе таким путем удалось установить связь с Х.Г. Раковским через бийскую троцкистскую группу..., получить ряд троцкистских документов Троцкого и Раковского, которые нами прорабатывались на собрании группы... Наша группа систематически проводила собрания, на которых обсуждала разные политические и организационные вопросы...».

25 февраля 1934 г. Угрюмов показал: «Примерно в конце января 1932 г. между мной, Вольфсоном и Червонобродовым велись разговоры относительно практических действий оппозиции, в результате которых мы пришли к выводу о необходимости создания «организационного центра». Вольфсон предложил мне взять на себя функции организатора и руководителя... При этом он заверил меня, что имеет от Х.Г. Раковского не только принципиальную санкцию на это, но и санкцию на то, чтобы предложить мне организацию и руководство работой... С предложением Вольфсона я согласился...».

2 марта 1934 г. Угрюмов заявил: «Ни в коей мере не снимая с себя ответственности, должен сказать, что в силу уже указанных мною обстоятельств, я не имел возможности не только руководитъ работой, но и просто принимать участие, пассивно выжидая».

15 марта 1934 г. Угрюмов Г.Д. был этапирован в Москву и на допросе 20 марта 1934 г. признался в том, что ранее он дал неполные и неискренние показания о деятельности, всесоюзного троцкистского центра. Далее он показал, что по директиве Х.Г. Раковского, переданной Вольфсоном, он был выделен в качестве руководителя и организатора нелегального всесоюзного троцкистского центра, образованного для восстановлення нелегальной троцкистской организации. По полученным директивам нелегальный всесоюзный центр должен был вести свою работу под непосредственным руководством Раковского. Такое же поручение было получено троцкистом Дземяновичем Генрихом. Предполагалось, что после того, как каждым из них будет налажена нелегальная работа – будет решен вопрос о дальнейшем развороте нелегальной работы всей организации. Как руководитель созданного центра не снимает с себя ответственности за всю нелегальную работу.

Арестованный одновременно с Угрюмовым Файнберг А.Н. на допросе 19 января 1934 г. признал, что вел переписку с ссыльными единомышленниками, обменивался мнениями по политическим вопросам. Оппозиционные документы, изъятые у него при обыске, он получил от единомышленников, называть которых не считает нужным. Далее Файнберг заявил: «С Вольфсоном поддерживал отношения как с единомышленником (ни о каких шифрах и тайнописи я понятия не имею и считаю это фантазией ГПУ). На вопросы, носящие характер отношений внутри колоний, я отвечать не считаю нужным. Лившиц знаю как человека, отошедшего от оппозиции. Никакой связи с ней не имел...».

На вопрос следователя: «Что вы можете показать о нелегальном троцкистском «оргцентре», активным членом которого вы, по нашим данным, состояли?», Файнберг ответил: «О том, что подобный существует, узнал от Попова (Попов – начальник 1 отделения СПО ПП ОГПУ по ЗСК, допрашивавший Файнберга), а о том, что я активный член – из вопроса следователя Филимонова, и на сем мне приходится ограничиться, пока мне дополнительно кое-что не сообщат».

Однако на допросе 28 февраля 1934 г. Файнберг признал себя виновным в предъявленных ему обвинениях и показал: «В октябре 1931 г. я прибыл в ссылку в г. Ойрот-Туру, где был принят в состав организационно оформленной группы, состоящей из ссыльных троцкистов... в нашу группу входили: Вольфсон, Плис Семен, Червонобродов, Кифай, Каневский и Дземянович. Идейное и организационное руководство нашей группой принадлежало Вольфсону, как наиболее авторитетному среди нас товарищу, хотя официально как староста он нами не избирался... В основном наша группа на основе документов руководства оппозиции осуществляла борьбу с ЦК ВКП(б) и проводимой им политикой. В декабре 1931 г. в Ойрот-Туру прибыл из изолятора в ссылку и был принят в нашу группу Угрюмов Гавриил. В связи с тем, что Угрюмов по своей политической подготовленности был выше других товарищей, входивших в группу, то на него было возложено нами идейное руководство. Оргработой руководил Вольфсон. Наша группа систематически проводила собрания, на которых обсуждались разные политические и организационные вопросы...».

На допросе 3 марта 1934 г. Файнберг дополнительно показал: «...после того, как наша группа вынесла решение о переходе к активным действиям и повела в соответствии с этим организационную работу по налаживанию связей и пр., Вольфсон... был арестован и направлен в Новосибирск... во время его ареста Вольфсон передал мне на еврейском языке в отношении Угрюмова... следующее: «Угрюмову можно верить». Это заявление Вольфсона я понял так, что Угрюмов капитулировал формально. После отъезда Вольфсона из Ойрот-Туры между нами связь нарушилась... Я связался... с женой Червонобродова и Верой Кауфман, проживающими в Москве, а также с Лившиц А.П., ... проживающей в Новосибирске...».

31 декабря 1933 г. в г. Бийске были арестованы и этапированы в г. Новосибирск Гофлин Я.В. и Хейфец Л.И.

3 марта 1934 г. Гофлину было предъявлено обвинение в том, что, отбывая ссылку в г. Бийске, он принадлежал к существовавшей там контрреволюционной троцкистской организации, вел организованную контрреволюционную деятельность, поддерживал связь с Раковским Х.Г. и руководителем организационного центра Вольфсоном и улалинской троцкистской колонией. Виновным себя Гофлин не признал и заявил: «Ни о какой бийской и троцкистской организации я ничего не знаю, наличие в Бийске политссыльных троцкистов не считаю наличием организации. Непосредственно сам никакой я троцкистской организационной деятельности не вел. Организационной связи с Раковским не имел, директивных указаний, равно как и писем частного порядка, не получал. С Вольфсоном находился вместе в улалинской политссылке, до ареста поддерживал с ним письменную связь, переписка носила бытовой характер, хотя мы в переписке и задевали отдельные политические вопросы, обменивались мнениями – это не носило форму организационных связей. С улалинской колонией в целом никаких связей не поддерживал, из числа троцкистов, живших в Улале, был лично знаком и вел переписку с Файнбергом, переписка характера организационных связей также не носила».

Хейфец на допросе 3 января 1934 г. показала: «В период моего пребывания в Бийске никакой нелегальной троцкистской работы не вела... Что же касается нелегальной работы товарищей по ссылке, я о таковой не знаю и ничего сказать не могу». На допросе 4 января 1934 г. Хейфец заявила следователю: «На ваше предложение изложить мои расхождения с политикой ЦК ВКП(б) показываю: я не считаю нужным в стенах ОГПУ излагать свои взгляды. Никакого организационного центра в колонии бийских оппозиционеров не было. Роль старосты стихийно выполнял Миротадзе Леван».

Однако 15 января 1934 г. Хейфец изменила свои показания и признала, что в г. Бийске «существовала троцкистская группа, состоящая из сторонников троцкистской оппозиции, отбывающих ссылку». Как показала далее Хейфец, «указанная группа ставила своей задачей организацию борьбы со сталинским руководством в партии, проводившим неправильную политику».

3 января 1934 г. в деревне Огурцово Новосибирского района был арестован Ключников И.П., который на допросах 6 и 7 января 1934 г. признал себя виновным в том, что с июля 1933 г. состоял членом контрреволюционной троцкистской организации и был связан через Ветчинникова И.В. непосредственно с новосибирским руководством организации.

4 января 1934 г. в г. Бийске арестован Романов В.И. На допросе 13 января 1934 г. он показал, что на почве недовольства переживаемыми страной трудностями у него возникли сомнения в правильности политической линии ВКП(б), руководимого Сталиным. Выход из создавшегося положения он видел лишь в смене всего партийного руководства, но никаких практических шагов не предпринимал до встречи с троцкисткой Лившиц в апреле 1933 г., которой дал согласие помогать по линии нелегальной деятельности, а от Сергеева он знал, что Лившиц руководит новосибирской троцкистской организацией и связана с кем-то из видных оппозиционеров ссыльных, поэтому с конца апреля 1933 г. он считал себя членом организации.

5 января 1934 г. в Москве арестован Растигер-Ронский С.М., который на допросе 7 января 1934 г. показал: «Во время пребывания моего в г. Вологде в ссылке в 1933 г. ... я познакомился с ссыльными троцкистами Вольфсоном, Любич Е., Яковлевым и другими. Незадолго до того, как мне окончился срок ссылки; меня просил Вольфсон совершить поездку в Новосибирск, связаться с проживавшей там троцкисткой Лившиц А.П. и постараться поехать в Барнаул к находящемуся там в ссылке Раковскому с целью получить от Лившиц и Раковского троцкистские документы, информацию о политических новостях и указания о задачах нелегальной работы троцкистов. Одновременно Вольфсон просил меня установить в Новосибирске связь с троцкистом Мураловым Н.И. и получить у него связи к московским троцкистам... Примерно 13 или 14 сентября 1933 г., вскоре после возвращения моего из ссылки в Москву, я поехал в Новосибирск, где и связался с упомянутой выше троцкисткой Лившиц А.П. Для связи с Лившиц Вольфсон дал мне условный пароль-явку... Встретившись с Лившиц и сообщив ей цель своего приезда, я получил от Лившиц следующие указания: 1) в Барнаул к Раковскому не ехать, т.к. это сопряжено с риском быть арестованным и, кроме того, 1 октября 1933 г. к Раковскому поедет специальный человек; 2) возвращаться в Москву и ожидать приезда в Москву инженера, законспирированного троцкиста (фамилии его не знаю) и самой Лившиц... Трокистская организация, по словам Лившиц, начинает развертывать работу, и в Новосибирске уже создан и действует всесоюзный троцкистский центр, руководимый непосредственно Раковским. Этот центр должен ... обеспечить к весне 1934 г. созыв нелегальной всесоюзной конференции... Состав делегатов... должен быть подобран с ведома Раковского, а не на основе выборности. Конференция... должна рассмотреть и утвердить программу новой партии. Подготовку проекта новой программы должен обеспечить всесоюзный центр. Этот же центр должен организовать переход ссыльных троцкистов на нелегальное положение... Фамилии лиц, являющихся членами нелегального троцкистского центра, равно как и фамилии троцкистов, которые намечены к переходу на нелегальное положение... мне неизвестны. Лившиц А. мне также сообщила, ... что заключенные в Верхнеуральском изоляторе троцкисты намерены с 1 декабря 1933 г. объявить всеобщую голодовку протеста против репрессий... с целью обратить внимание пролетариата на политический режим в стране. Эта голодовка... должна быть поддержана... выпуском специальной листовки; подготовка в этом направлении уже начата... 14 ноября 1933 г. Лившиц приехала в Москву... передала мне 6 декабря 1933 г. рукописную листовку о голодовке. Одновременно с Лившиц в Москву приехала троцкистка В. Казлас, которая из Москвы выехала в Архангельск для связи с ссыльными троцкистами и передачи им информации о голодовке и Раковском...».

10 января 1934 г. Растигеру-Ронскому С.М. предъявлено обвинение «в участии в нелегальной контрреволюционной троцкистской организации, по поручению которой он организовывал связь между троцкистами».

Виновным в предъявленном обвинении Растигер-Ронский себя признал и заявил о своем полном идейном и организационном разрыве с троцкистской нелегальной организацией, в связи с чем по постановлению СПО ОГПУ от 23 февраля 1934 г. Растигер-Ронский С.М. из-под стражи освобожден и дело в отношении него следствием прекращено.

6 января 1934 г. в Москве арестованы Червонобродова Е.И. и Кауфман В.Б.

На допросе 7 января 1934 г. Червонобродова Е.И. показала, что ничего о нелегальной работе троцкистов ей неизвестно, однако в этот же день изменила свои первоначальные показания и заявила: «Я признаю себя виновной в том, что скрыла от органов Советской власти деятельность троцкистов Ронского, Лившиц А. и других... Я знала, что Ронский С.М., отбывая в Вологде ссылку, был связан там с троцкистом Вольфсоном, я знала, что Ронский... выезжал в Новосибирск, где встречался с Лившиц, и после возвращения из Новосибирска... связался со мной и получал от меня сведения о времени приезда Лившиц в Москву. Я встречалась в Москве также с Мусей Любимской... с Верой Кауфман.... Мне было совершенно ясно, что поездка Ронского и Лившиц связана с поручением троцкистской организации... Я признаю, что я явилась фактическим пособником в к[онтр]-р[еволюционной] деятельности троцкистов, но должна заверить ОГПУ, что злого умысла в этом с моей стороны не было».

На допросах 8 и 20 января 1934 г. Кауфман В.Б. показала, что никогда никаких политических документов троцкистов не читала, никогда никаких поручений от троцкистов не получала и не выполняла, предъявленное ей обвинение считает неправильным и виновной себя в нем не признает.

11 января 1934 г. в г. Новосибирске был арестован Старцев Н.В., который на допросе 16 января 1934 г. показал, что в течение длительного времени вел с Братухиным «оппозиционные разговоры», рассказывал ему о делах Западно-Сибирского крайкома ВЛКСМ, в котором тогда работал. «Со слов Братухина я знал, – заявил Старцев, – что в г. Новосибирске имеется группа лиц, ведущих троцкистскую работу, в которую помимо Братухина входил и Пархомов. Лично я ни на одном из совещаний этой группы не был, состава группы и ее деятельности не знаю».

12 и 13 января 1934 г. в г. Томске арестованы Бензиевский Г.И. и Шагов В.П.

На допросе 20 января 1934 г. Бензиевский. показал: «В нелегальную троцкистскую организацию я был завербован Шаговым Владимиром Петровичем, ссыльным троцкистом, отбывавшим срок ссылки в Томске. С Шаговым меня познакомил... Крынин Дмитрий... На знакомство с Шаговым меня толкнули... несогласия с генеральной линией ВКП(б) по основным вопросам... Шагов... связан с Хейфец... Файнбергом и Угрюмовым... Состав организации, ее структура и работа оппозиционная самого Шагова мне неизвестна... Лично я в организацию никого не вербовал...».

Шагов В.П. на допросе 14 февраля 1934 г. заявил: «Виновным себя в предъявленном обвинении не признаю. Считаю, что все, что делается внутри колоний ссыльных троцкистов, является делом самих колоний и расследованию ОГПУ не подлежит», однако на допросе 2 марта 1934 г. он изменил свои показания, признал себя виновным в «организационной троцкистской деятельности» и показал, что 30 августа 1933 г. к нему прибыл неизвестный от Лившиц и Хейфец, сообщил ему о деятельности новосибирской троцкистской группы и поручил обеспечить связь Новосибирск – Томск – Колпашево, создать группу в г. Томске и войти в состав новосибирской организации. С этими задачами Шагов согласился, пытался обеспечить связь с Новосибирском и Колпашево, а в январе 1934 г. дал указание Крынину и Бензиевскому. подбирать людей для нелегальной троцкистской работы.

13 и 15 января 1934 г. в г. Новосибирске были арестованы Дюмин М.Е. и Санкина А.С.

На допросе 15 января 1934 г. Дюмин М.Е. показал: «В нелегальную троцкистскую организацию я вступил приблизительно в ноябре 1933 г., входил в ячейку, руководимую лично Фонасовым... О нашей организации мне, со слов Фонасова, известно... следующее: ячейки организации объединяются новосибирским руководством, ... в которое входил и Фонасов. Новосибирское же руководство было связано с Москвой... Конечная цель... нашей организации – смена всего партийного руководства снизу и доверху включительно и установление правильной политической линии ВКП(б)...».

Санкина А.Ф. на допросе 21 января 1934 г. виновной себя в принадлежности к нелегальной троцкистской организации, возглавлявшейся Лившиц А.П., не признала и на очной ставке с Сергеевым Н.С. 28 февраля 1934 г. заявила: «Членом троцкистской организации я не состояла и никаких поручений мне Лившиц не давала».

2 февраля. 1934 г. арестованы в г. Бийске Миротадзе Л.Д. и Кожевников Н.А., а в г. Ойрот-Тура – Дмитриева В.Е. и все этапированы в Новосибирск.

На допросе Миротадзе заявил: «Старостой группы политссыльных троцкистов я действительно был избран, но никаких собраний группы я не проводил, взаимные посещения политссыльными друг друга я не считаю собраниями. Моя связь с Раковским заключалась в том, что я послал ему одну посылку – масло, просил его уведомить меня о получении моей посылки. Не получив от него ответа, я справкой через почту узнал, что Раковский мне послал письмо и телеграмму, которых я не получил. Никаких директивных установок я от Раковского не получал... О деятельности группы (троцкистов в Бийске) я ничего не знаю и поэтому никаких показаний дать не могу...».

Кожевников Н.А. на допросе 2 марта 1934 г. по существу предъявленного ему обвинения показания давать категорически отказался.

Дмитриева В.Е. на допросе 13 февраля 1934 г. заявила, что не признает себя виновной в том, что знала о нелегальной троцкистской работе Файнберга А.Н. и выполняла его поручения по нелегальной связи с ссыльными троцкистами других колоний.

17 февраля 1934 г. в г. Новосибирске арестованы Бабаянц А.А. и Михайлов А.Е.

На допросе 22 февраля 1934 г. Бабаянц А.А. показал, что с Пархомовым он был знаком приблизительно с 1929 г. Пархомов неоднократно высказывал перед Бабаянцем «оппозиционные взгляды вплоть до ноября 1933 г.», но Бабаянц «в этом ничего особенно не видел».

На очной ставке между Пархомовым И.С. и Бабаянцем А.А. 19 февраля 1934 г. Пархомов заявил: «Бабаянц как член организации мне неизвестен и о его работе я ничего не знаю». Бабаянц же показал: «О существовании в г. Новосибирске троцкистской организации в 1933 г., в которую входил Пархомов, я ничего не знал вообще и Пархомов мне о ней ничего не говорил».

Михайлов А.Е. на допросе 17 февраля 1934 г. показал, что в члены нелегальной троцкистской организации он был завербован Фонасовым К.Т. приблизительно в октябре 1933 г. В ноябре 1933 г. Фонасов прямо поставил перед ним «вопрос о необходимости борьбы за смену всего партийного руководства, начиная со Сталина и кончая ячейкой ВКП(б)». Михайлов дал согласие и получил от Фонасова задание вести троцкистскую пропаганду среди рабочих, завоевывать среди них авторитет, создавать троцкистские ячейки, использовать связи среди рабочих типографии для приобретения печатного станка.

21 февраля 1934 г. в Омске арестован и этапирован в Новосибирск Кузнецов С.В.

На очной ставке с Пархомовым И.С. 26 февраля 1934 г. Кузнецов С.В. отрицал показания Пархомова, что состоял членом нелегальной троцкистской организации и показал, что в организации он не состоял и о деятельности таковой ему ничего неизвестно.

На допросе 27 февраля 1934 г. Кузнецов изменил свои показания и признал, что в нелегальную троцкистскую организацию, существовавшую в г. Новосибирске, он был завербован Пархомовым И.С. в апреле-мае 1933 г. Далее Кузнецов показал: «Общая оппозиционная настроенность, выливавшаяся в наших беседах, привела к тому, что мы условились вести нелегальную работу: Пархомов – в Новосибирске, я – в совхозе...».

На очной ставке с Братухиным А.А. Кузнецов С.В. 27 февраля 1934 г. полностью подтвердил показания Братухина о том, что «политика ВКП(б) не верна и что обеспечить правильную политическую линию можно только сменой всего сталинского руководства».

23 февраля 1934 г. в Москве арестованы Попова-Барановская Е. и Попова-Фельдман О.И.

На допросах 25 февраля, 17 и 26 марта 1934 г. Попова-Барановская Е.А. назвала знакомых ей троцкистов, в том числе Лившиц А.П., подтвердила свою связь с ссыльными троцкистами Вольфсоном, Гинзбург и другими, признала, что посылала им посылки.

Попова-Фельдман О.И. на допросах 25 февраля и 27 марта 1934 г. показала, что знает отдельных троцкистов через своего мужа Петра Фельдмана, признала себя виновной в том, что укрывала Лившиц, что не вела борьбы с контрреволюционной троцкистской деятельностью Петра Фельдмана и его группы.

25 и 26 февраля 1934 г. были арестованы в Вологде – Вольфсон Л.А., в Енисейске – Азагаров (Гринблат) Ю.А. и Казлас Александр Петрович, в Ташкенте – Штейнбок Я.И., все этапированы в Москву.

Вольфсон Л.А. на допросе 1 марта 1934 г. показал: «После ареста и осуждения в октябре 1932 г. по делу нелегального троцкистского центра в г. Курске я продолжал вести нелегальную работу, находясь в ссылке в г. Вологде. Эта... борьба с ВКП(б) вытекала из... установок Раковского о необходимости продолжения борьбы... против партии... установки сводились к необходимости консолидации сил троцкистов, к ликвидации имевшего место среди троцкистов идеологического разброда и к созданию подпольной организации...». Далее Вольфсон показал, что он передал Лившиц поручения по нелегальной работе, о чем впоследствии сообщил Раковскому. Раковский одобрил... «предложение о тактических отходах (двурушнического порядка) отдельных активных троцкистов с целью освобождения из ссылки для нелегальной работы на воле». О нелегальном центре и воссоздании подпольной троцкистской организации Вольфсон показал: «Мне известно, что такой нелегальный центр создавался в лице Угрюмова и Дземяновича. , которые... предназначались для нелегальной работы по воссозданию подпольной организации, консолидации сил и т.п. Руководящую роль в этой работе я возлагал на Угрюмова. Лившиц А.П. имелась в виду как техническая помощь Угрюмову и Дземяновичу. На эту роль Угрюмова и Дземяновича выдвинули я и Червонобродов Л., причем Раковским это было санкционировано. Что было проделано Угрюмовым, Дземяновичем и Лившиц, мне неизвестно, но что они действовали, в этом нет сомнений...».

На допросе 24 марта 1934 г. Вольфсон признал себя виновным в том, что, являясь одним из инициаторов создания нелегального всесоюзного троцкистского центра, возглавляемого Угрюмовым, он принимал участие в организационной и пропагандистской деятельности этого центра.

Арестованный Азагаров (Гринблат) Ю.А. на допросе 28 марта 1934 г. на вопросы следователя о вывозе из Верхнеуральского политизолятора контрреволюционной листовки и передаче ее Лившиц заявил: «Отвечать не считаю нужным... С Лившиц не знаком... Виновным собя не признаю. Никакой подготовки к созыву нелегальной конференции не вел, никогда нигде об этом не слышал. Контрреволюционные троцкистские нелегальные документы не распространял...».

Допрошенный 28 марта 1934 г. Казлас Александр Петрович показал, что в октябре 1933 г. к нему приезжала его жена – Лившиц А.П. О существовании нелегальной троцкистской организации, а также о подготовке нелегальной троцкистской конференции она ему не сообщала. Никаких листовок и документов он жене не передавал, так как их у него не было. Нелегальной контрреволюционной работы в ссылке он не вел.

На следующий день, 29 марта 1934 г., Казлас А.П. изменил свои показания и признал, что с Лившиц он обсуждал ряд вопросов и «в частности, о том, что хорошо было бы... созвать нелегальную конференцию или совещание из разрозненных троцкистских группировок». Далее Казлас показал: «Листовку о голодовке я получил от Азагарова Ю.А. и передал троцкистке Лившиц с целью распространения ее среди троцкистов всеми имеющимися способами, как можно шире... Вел разговор с Лившиц о том, что для объединения разрозненных групп троцкистов желательно было созвать конференцию, но никаких конкретных шагов в этом направлении мною не было сделано».

Штейнбок Я.И. на допросе 8 марта 1934 г. показал, что был знаком с Лившиц А.П. и по ее просьбе спрятал шрифт для нужд троцкистской организации. Он признал себя виновным в сокрытии от органов Советской власти подпольной типографии. В ведении контрреволюционной пропаганды виновным себя не признал.

3 марта 1934 г. арестован в г. Ростове-на-Дону Казлас Альберт Петрович. На допросе 4 марта 1934 г. Казлас показал, что в период пребывания в Москве познакомился с женой брата Александра – Лившиц А.П., которая примыкала к оппозиции и вместе с братьями была репрессирована. При своем отъезде Лившиц, в присутствии сестры Валерии, передала ему листовку. Он не стал ее распространять и даже никому не говорил о ней. Причиной, удержавшей его от того, чтобы об указанной листовке поставить в известность соответствующие органы, явилось, по словам Казласа, его нежелание подвести под удар брата Александра, его жену – А.П. Лившиц и сестру Валерию, которая об этой листовке была осведомлена. 7 марта 1934 г. Казлас показал: «Став на путь чистосердечного признания, во изменение ранее данных мной показаний, даю следующее: получив в Москве от жены брата Александра Казласа (ссыльного троцкиста) – Нюры троцкистскую листовку-обращение «к революционным коммунистам СССР и заграницы и рабочим всех стран», я стал на контрреволюционный путь распространения ее... как в Москве, так и в Ростове...». 10 марта 1934 г. Казлас был этапирован в Москву и на допросе 26 марта 1934 г. показал: «Лившиц А. передала мне листовку для ознакомления, но никаких заданий... не давала... Я признаю себя виновным, что явился участником нелегальной контрреволюционной троцкистской организации, распространяя троцкистскую листовку... Это свое преступление я объясняю малодушием и потерей большевистской бдительности... Я в настоящее время осознаю всю контрреволюционность троцкистов и моих действий и заявляю, что я на деле готов исправить тот вред, который я причинил распространением листовки».

7 марта 1934 г. в Москве была арестована Стасий Н.А., а в Ульяновске – Дземянович Г.Б.

На допросах в марте 1934 г. Стасий Н.А. заявила: «... Из разговоров с Лившиц было ясно, что у нее остатки троцкистских настроений сохранились. Высказывавшиеся мною... троцкистке Лившиц сомнения я объясняю потерей партийной бдительности... Я под влиянием трудностей, имевших место в процессе коллективизации, в частности на Украине, ...думала, что может быть возможны были мероприятия, которые предотвратили бы голод и те жертвы, которыми сопровождался процесс коллективизации... В предъявленном мне обвинении я признаю себя виновной».

10 марта 1934 г. в Москву нз Ульяновска был доставлен Дземянович Г.Б. и на допросе 14 марта 1934 г. признал себя виновным в том, что «по директиве... Раковского, Вольфсона и других активных троцкистов... с двурушнической маневренной целью совместно с ссыльным троцкистом Угрюмовым Г. подал заявление о разрыве с троцкизмом в расчетах таким путем освободиться из ссылки, заслужить доверие со стороны ОГПУ и партии для продолжения нелегальной борьбы с партией... и для обеспечения себе возможности вести нелегальную работу по воссозданию подпольной троцкистской организации. Но ввиду того, что в искренность моего заявления о разрыве с троцкизмом, по-видимому, не поверили, – продолжал далее Дземянович, – я получил задание выбрать местом прикрепления г. Ульяновск, где меня никто не знает, и «отсидеться» там до освобождения, добиваясь доверия к себе со стороны ОГПУ...». Дземянович показал также, что его ближайшей задачей было создание нелегального областного центра в Ленинграде и назвал известных ему участников нелегального центра Лившиц А.П., Червонобродова и других.

При обыске у некоторых арестованных были изъяты троцкистские документы (программные статьи и письма Троцкого и других участников троцкистской оппозиции, листовка, написанная заключенными Верхнеуральского изолятора, переписка и фотографии ссыльных троцкистов и др.), которые приобщены к делу в качестве вещественных доказательств.

25 февраля 1934 г. начальник СПО ОГПУ Молчанов утвердил обвинительное заключение по делу Казлас В.П., Червонобродовой Е.И. и Кауфман В.Б., а 31 марта 1934 г. им же было утверждено обвинительное заключение и по делу Угрюмова Г.Д., Вольфсона Л.А. и других (всего 33 человека). Все обвиняемые были признаны виновными в участии в нелегальной контрреволюционной троцкистской организации.

Постановлением Особого совещания при Коллегии ОГПУ от 27 февраля 1934 г. на основании ст. 58-10 УК РСФСР Казлас Валерия Петровна и Червонобродова Евгения Иосифовна – высланы в Казахстан сроком на 3 года; Кауфман Вера Борисовна – выслана в Среднюю Азию на тот же срок.

Постановлением Коллегии ОГПУ от 2 апреля 1934 г. на основании ст. ст. 58-10, 58-11 УК РСФСР Дземянович Генрих Болеславович, Файнберг Абрам Наумович, Миротадзе Леонтий Дмитриевич, Кожевников Николай Андреевич, Гофлин Яков Владимирович – заключены в места лишения свободы сроком на 5 лет. Пархомов Иван Сафронович – заключен в ИТЛ на тот же срок.

Постановлением Особого совещания при Коллегии ОГПУ от 4 апреля 1934 г. на основании ст. ст. 58-10 и 58-11 УК РСФСР Угрюмов Гавриил Дмитриевич, Вольфсон Липа Аронович, Казлас Альберт Петрович, Азагаров (Гринблат) Юрий Александрович (Самуил Евсеевич), Казлас Александр Петрович, Блохин Михаил Яковлевич – заключены в места лишения свободы сроком на 3 года. Лившиц Анна Павловна, Попова-Фельдман Ольга Исидоровна, Попова-Барановская Елена Андреевна, Дюмин Матвей Ефимович – высланы в Казахстан сроком на 3 года. Хейфец Любовь Иосифовна, Штейнбок Яков Ильич, Фонасов Константин Тихонович, Романов Владимир Иванович – высланы в Среднюю Азию сроком на 3 года. Стасий Наталья Андреевна – выслана в г. Казань сроком на 3 года. Братухин Александр Алексеевич, Старцев Николай Васильевич, Дмитриева Вера Евгеньевна – из-под стражи освобождены с зачетом в наказание срока предварительного заключения. Ветчинников Иван Васильевич – заключен в исправительно-трудовой лагерь сроком на 3 года. Санкина Анфиса Степановна – выслана в г. Оренбург сроком на 3 года. Бензиевский Григорий Исаакович, Сергеев Николай Гаврилович, Шагов Владимир Петрович – высланы в Северный край сроком на 3 года. Кузнецов Сергей Владимирович – выслан в Башкирскую республику сроком на 2 года. Михайлов Александр Ефимович – выслан в Башкирскую республику сроком на 3 года. Бабаянц Аристакес Арсеньевич, Ключников Иван Петрович – высланы в г. Йошкар-Ола сроком на 3 года.

Таким образом, из 36 обвиняемых по делу так называемого «всесоюзного троцкистского центра» заключены в ИТЛ:

сроком на 5 лет – 6 человек;

сроком на 3 года – 7 человек;

высланы сроком на 3 года – 19 человек;

сроком на 2 года – 1 человек;

освобождены из-под стражи с зачетом в наказание срока предварительного заключения – 3 человека.

В материалах дополнительной проверки, проводившейся в 1956-1978 гг. Прокуратурой СССР и КГБ при СМ СССР, содержатся документы, свидетельствующие о том, что следствие по делу так называемого «всесоюзного троцкистского центра» было проведено в 1933-1934 гг. тенденциозно, необъективно, с грубыми нарушениями социалистической законности, в результате чего было установлено, что Бабаянц А.А., Бензиевский Г.И., Казлас Альберт Петрович, Казлас В.П., Кауфман В.Б., Кузнецов С.В., Михайлов А.Е., Санкина А.С., Сергеев Н.Г., Старцев Н.В. и Червонобродова Е.И. были привлечены к уголовной ответственности необоснованно.

Так, Сергеев Н.Г. в своем заявлении от 29 августа 1956 года в Президиум Верховного Совета СССР писал: «29 декабря 1933 г. я был арестован органами ОГПУ. Мне было предъявлено обвинение, что я входил в состав контрреволюционной организации и занимался антисоветской агитацией... Ни в какой контрреволюционной организации я не состоял и это я не признавал... Долго я не подписывал протоколов, на что мне следователь сказал, если я не подпишу, то будут арестованы мой отец и моя невеста и будут содержаться в тюрьме, пока я не подпишу предлагаемого протокола допроса о полном признании своей вины... я поверил в то, что отец и невеста будут арестованы и что я причиню горе близким и родным людям, и я подписал все, что от меня требовали...».

8 января 1957 г. Казлас В.П. обратилась к Генеральному прокурору СССР с заявлением, в котором писала: «Прошу Вас пересмотреть мое дело и восстановить меня в гражданских правах. В 1933 г. я была арестована в г. Архангельске, куда я приехала к мужу – Окуджаве Николаю Степановичу, он находился в ссылке. После ареста меня вывезли в Москву, где я просидела до приговора... А теперь хочу Вас поставить в известность, что по моему первому делу проходит некто Лившиц Анна Павловна, что эта особа является провокатором, из-за нее пострадали многие люди. Если при разборе моего дела будет что-либо Вам не ясно, прошу тогда вызвать меня в Москву. Я дам точный ответ на все вопросы...».

28 мая 1957 г. Санкина А.С. направила в Верховный Суд СССР заявление, в котором сообщала: «15 января 1934 г. я была арестована органами госбезопасности г. Новосибирска. В процессе допроса мне было предъявлено обвинение в принадлежности к контрреволюционной группе, руководимой Лившиц... В процессе допроса при аресте (следователями Филимоновым и Дымовым) мне рассказали, что Лившиц была руководителем контрреволюционной группы и что, ссылаясь на меня, она вовлекла в группу Сергеева., что на очной ставке Сергеев подтвердил свои показания... Как факт, подтверждающий мою принадлежность к контрреволюционной группировке, мне было предъявлено то, что, зайдя однажды к Лившиц, я увидела у нее двух незнакомых мне людей (мужчину и женщину), о которых Лившиц сказала, как о своих знакомых, прибывших к ней в отпуск... Все время допросов я содержалась в одиночной камере, считая следователей всезнающими и всемогущими, я не могла понять, почему мне предъявляется такое страшное несправедливое обвинение. Потеряв совершенно сон, на допросах могла слушать только рассказы следователя о придуманном кем-то преступлении и плакать...».

Допрошенный в качестве свидетеля 6 августа 1958 г. Сергеев Н.Г. показал: «29 декабря 1933 г. органами ОГПУ Западно-Сибирского края я был арестован за принадлежность к троцкистской организации... При аресте и на следствии обвиняли меня в том, что я, обучаясь в Новосибирском кооперативно-экономическом техникуме, среди студентов проводил антисоветскую агитацию.., а работая в тресте «Главмясо» в г. Новосибирске, примкнул к антисоветской троцкистской организации, которую возглавлял ссыльный Раковский, проживавший в г. Барнауле, и полностью разделял их взгляды... Полностью отрицаю, что я состоял в троцкистской организации, так как о существовании таковой в то время, то есть в 1933 г., я не знал и не слышал, а также никем в нее не вербовался... В 1933 г. на следствии меня обвиняли в причастности к троцкистской организации и следственные органы ссылались на то, что арестованная по одному со мной делу Лившиц дала показания о том, что я состою членом троцкистской организации, в связи с чем я требовал очной ставки с Лившиц. Однако этого со стороны следователей сделано не было, а поэтому я считаю, что следственные органы ложно оклеветали меня в причастности к троцкистской организации...».

13 ноября 1962 г. Бензиевский Г.И., будучи допрошен в качестве свидетеля, показал, что никогда и никаких преступлений он не совершал и в 1934 г. был осужден неправильно. Он также заявил: «Обвинение, которое мне было предъявлено на следствии, я отрицал, так как участником контрреволюционной группы я никогда не был, агитации против Советской власти не вел и вообще никаких преступлений не совершал. При этом должен сказать, что я длительное время находился в одиночной камере, на допросах работник ОГПУ, фамилию которого не помню, угрожал мне расстрелом и один раз он ударил меня рукой по лицу, а когда я упал, то он пнул меня ногой... Показания, которые изложены в протоколе моего допроса от 20 января 1934 г. ... я не подтверждаю, так как они не соответствуют действительности и, больше того, я не давал таких показаний – все это выдумка того, кто меня допрашивал и писал протокол... Этот протокол подписан мной, но подписал я его не потому, что в нем все записано правильно, а потому, что меня вынудили это сделать работники ОГПУ...».

6 декабря 1962 г. допрошенный в качестве свидетеля Старцев И.В. показал: «В январе 1934 г. я был арестован органами ОГПУ в г. Новосибирске. На допросах в ОГПУ меня обвиняли в том, что якобы я являюсь каким-то участником контрреволюционной организации, якобы я распространял антисоветские листовки и даже имел у себя дома подпольную типографию. Все это была сплошная выдумка следователей. Допрашивали меня Филимонов и Попов. Никаким я контрреволюционером не являлся, никакой враждебной работы не вел, поэтому это обвинение категорически отрицал... Примерно через три месяца меня освободили из-под стражи. При этом на мой вопрос следователю Филимонову, что мне делать дальше и как считать мой арест, он ответил, что все это прошло, а ты считай себя не привлекавшимся к уголовной ответственности... Протокол допроса от 16 января 1934 г., с которым я ознакомился, подписан мною. Однако его содержание не отвечает действительности, так как я подписал его по принуждению следователя Филимонова. Никаких бесед на политические темы я с Братухиным не вел, тем более не слыхал от него каких-либо враждебных взглядов на политику партии и ее руководства и, конечно, не разделял какие-то оппозиционные трактовки. Никакой враждебной обработке я со стороны Братухина не подвергался и не имел и не имею представления о какой-то троцкистской группе в г. Новосибирске и ее участниках, в том числе и о Пархомове... Повторяю, что протокол моего допроса от 16 января 1934 г. не отвечает действительности и от начала до конца вымышлен следователем, который мне пришлось подписать в силу принуждения...».

Определениями Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда СССР от 29 сентября и 15 декабря 1956 года, постановлениями Президиума Архангельского областного суда от 19 апреля 1957 года, Новосибирского областного суда от 30 апреля 1959 года и от 26 декабря 1962 года, определением Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РСФСР от 14 марта 1978 года уголовные дела в отношении Кауфман В.Б., Казласа Альберта Петровича, Казлас В.П., Санкиной А.С., Бензиевского Г.И., Старцева Н.В., Сергеева Н.Г., Кузнецова С.В., Бабаянца А.А., Михайлова А.Е., Червонобродовой Е.И. прекращены.

При пересмотре архивного уголовного дела на Казласа Александра Петровича следственный отдел КГБ при СМ СССР 14 января 1963 г. вынес заключение: «...в реабилитации по судимости 1934 г. Казласу Александру Петровичу отказать».

Дела в отношении Азагарова (Гринблата) Ю.А., Блохина М.А., Братухина А.А., Ветчинникова И.В., Вольфсона Л.А., Гофлина Я.В., Дземяновича Г.Б., Дмитриевой В.Е., Дюмина М.Е., Ключникова И.П., Кожевникова Н.А., Лившиц А.П., Миротадзе Л.Д., Пархомова И.С., Поповой-Барановской Е.А., Поповой-Фельдман О.И., Романова В.И. , Стасий Н.А., Угрюмова Г.Д., Файнберга А.Н., Фонасова К.Т., Хейфец Л.И., Шагова В.П. и Штейнбока Я.И. не пересматривались.

Таким образом, из числа 36 осужденных в 1934 году по делу так называемого «всесоюзного троцкистского центра» в настоящее время реабилитированы 11 человек, 1 человеку отказано в реабилитации, в отношении 24 человек дело не пересматривалось.

В. Крючков, А. Сухарев

РГАНИ. Ф. 107. Оп. 1. Д. 43. Л. 8-42. Подлинник. Машинопись.

№ 13.7

[Приложение к протоколу № 11]

Справка

по делу так называемой «антипартийной контрреволюционной группировки Эйсмонта, Толмачева и других» («Рыковская школа»), подготовленная на основании архивных материалов, хранящихся в Центральном архиве КГБ СССР

16 января 1933 г. Особым совещанием при Коллегии ОГПУ и 21 января 1933 г. Коллегией ОГПУ рассмотрено уголовное дело на группу лиц, обвинявшихся в принадлежности к «антипартийной контрреволюционной группировке Эйсмонта, Толмачева и других». По данному делу были арестованы 4 человека:

1. Эйсмонт Николай Болеславович, 1892 года рождения, русский, член ВКП(б) с 1907 года, нарком снабжения РСФСР.

2. Толмачев Владимир Николаевич, 1886 года рождения, русский, член ВКП(б) с 1904 года, начальник Главдортранса при СНК РСФСР.

3. Подонин Владимир Федорович, 1887 года рождения, русский, член ВКП(б) с 1919 года, начальник финансово-планового сектора управления кадров Цудортранса при СНК СССР.

4. Ашукина Елена Петровна, 1898 года рождения, русская, беспартийная, секретарь 1-го отдела Наркомзема СССР.

Указанные лща были арестованы органами ОГПУ без санкции прокурора в период с 24 ноября по 4 декабря 1932 года.

Как видно из материалов дела, их аресту предшествовали следующие обстоятельства.

7 ноября 1932 года на квартире Н.Б. Эйсмонта состоялся праздничный вечер. В числе его близких друзей, товарищей по совместной работе в прошлом и сослуживцев находились супруги Николай Васильевич и Инна Николаевна Никольские, работавшие на Северо-Енисейском комбинате в Игарке и недавно вернувшиеся в Москву. После ужина между Н.Б. Эйсмонтом и Н.В. Никольским произошел разговор на внутриполитические темы, содержание которого было доведено до И.В. Сталина. Об этом свидетельствуют приобщенные к делу копии двух писем участника вечера кандидата в члены ЦК ВКП(б), председателя Президиума Коммунистической академии, академика М.А. Савельева на имя И.В. Сталина. В первом из них, датированном 19 ноября 1932 г., М.А. Савельев писал:

«Тов. Сталин!

У меня только что был некий тов. Ник[олай] Вас[ильевич] Никольский, заведующий на Игарке экспортным объединением. Это мой давнишний знакомый. В свое время он работал на Северном Кавказе, кажется членом президиума крайисполкома по вопросам снабжения; он хорошо известен тов. Микояну. Он под большим секретом сообщил мне следующее: недавно он виделся здесь в Москве на квартире последнего с Н.Б. Эйсмонтом, его долголетним приятелем, с которым он долгое время совместно работал на Северном Кавказе и здесь в Наркомторге.

С Эйсмонтом у него был следующий, примерно, разговор:

«Не хотите ли вы, – сказал ему Эйсмонт, – чтобы с вами поступили так же, как и с членами группы Рютина?» Причем добавил, что, по мнению его и ряда товарищей, современное хозяйственное и политическое положение таково, что требует принятия решительных мер и изменения курса политики. Из дальнейшего разговора с Эйсмонтом у Никольского создалось впечатление, что он пытается завербовать его, на основании личной дружбы, в какую-то правую группу, возглавляемую как будто А.П. Смирновым .

Так, во время разговора с Эйсмонтом Никольский выяснил, что на другой день он (Эйсмонт) должен был по этим вопросам поехать и видеться с Ал[ександром] Петр[овичем] Смирновым, вместе с Толмачевым и Анохиным (последние двое тоже приятели Никольского по работе на Северном Кавказе). Эйсмонт в дальнейшем разговоре сообщил ему, что Смирнов, как и всегда, встретит их возгласом: «Когда же, наконец, из ЦК будет убран Сталин?»

Из разговора с Эйсмонтом выяснилось также, что последний имел беседу после своего приезда на Сев. Кавказ с Рыковым о положении дел на Северном Кавказе, затем он рассказал Никольскому, что беседовал с «начальством» о назначении на какой-то ответственный пост по снабжению. И на вопрос Никольского, как же он мог вести разговоры при таких взглядах, он ответил, что в разговорах с «начальством» он не был искренен.

По заявлению Никольского, что он недавно только прибыл из такого глухого угла, как Игарка, и что для него очень много неизвестного и неясного, Эйсмонт сказал, что сейчас нужно выбирать и что межеумочного положения не может быть, так как при такой политике, какую ведет ЦК, по их мнению, неизбежна катастрофа, крестьянские восстания и т.д.

После уклончивого ответа Никольский почувствовал некоторое сожаление со стороны Эйсмонта, что он начал с ним разговор.

Никольский сказал мне, что хотел об этом сообщить Микояну, но не смог с ним увидеться. Так как я знаю, что он личный приятель Эйсмонта, который мог быть с ним откровенен, и так как в разговоре со мной он сказал, что, по его мнению, «тут дело серьезное», я сказал ему, что считаю нужным этот разговор сообщить в ЦК, с чем он вполне согласился.

Сегодня Никольский уехал в Ленинград, будет здесь дня через два.

Он очень спешил на поезд, вследствие чего я не успел выяснить у него ряд подробностей. В случае необходимости он может быть немедленно вызван в Москву».

Во втором документе, датированном 22 ноября 1932 г. М.А. Савельев писал:

«Тов. Сталин.

В дополнение и исправление своей записки к Вам от 19 ноября о разговоре т. Н.В. Никольского с т. Н.Б. Эйсмонтом сообщаю теперь уже записанный непосредственно со слов тов. Никольского разговор по его возвращении из Ленинграда.

Тов. Никольский виделся с тов. Эйсмонтом с момента своего возвращения с Игарки три раза.

При первой встрече (до поездки Эйсмонта на Северный Кавказ) последний, касаясь группы Рютина, высказывался отрицательно о ее платформе и тактике.

После приезда с Северного Кавказа в его взглядах т. Никольский заметил существенные изменения, которые характеризуются нижеследующими выдержками из разговора, имевшего место 7 ноября, т. Никольского с Эйсмонтом на квартире у последнего:

«Украина разбежалась, Казахстан тоже, теперь очередь за Северным Кавказом».

«Положение в ЦК – если говорить в отдельности с членами ЦК – большинство против т. Сталина, но когда голосуют, то голосуют единогласно «за».

«Вот мы завтра поедем с Толмачевым к Алек. Петр. Смирнову. Я знаю, что первой фразой, которой он нас встретит, будет: «И как это во всей стране до сих пор не нашлось человека, который мог бы «его убрать».

«Смирнов говорит, что одна речь т. Сталина на съезде аграрников-марксистов в несколько дней свела на нет результаты его (Смирнова) трехлетней работы по восстановлению стада».

Этот разговор закончился неожиданно для т. Никольского следующей полушутливой фразой: «Так вот не хотите ли вы включить вашу фамилию в список лиц, подлежащих очередному опубликованию, как исключенных из партии».

Тов. Никольский ответил шуткой... Тогда Эйсмонт, перейдя на серьезный тон, сказал, что «настоящий момент таков, что требует от каждого политического самоопределения». «Что же поделать! Или т. Сталин, или крестьянские восстания».

Тов. Никольский уклонился от ответа, заявив, что только что вернувшись из-за полярного круга после двухлетнего пребывания, он не разобрался в политическом положении. Такой конец разговора т. Никольским был понят как приглашение в определенную группировку антипартийного порядка. Это и заставило его рассказать весь этот разговор мне для передачи в ЦК».

Что касается разговора Эйсмонта с Рыковым, то он передан в моем первом письме не совсем точно. Дело было, по словам Эйсмонта, так: Рыков просил его по телефону заехать рассказать, как обстоит дело на Сев[ерном] Кавказе и что делала там комиссия ЦК. Эйсмонт якобы ответил: «Вы ведь, кажется, сейчас к этим делам не имеете отношения». «Это я лично интересуюсь», – ответил Рыков. (Этот рассказ был за столом при всех. Ездил ли Эйсмонт к Рыкову, Никольскому неизвестно).

Что касается поездки к А.П. Смирнову, то т. Никольскому известно, что она действительно состоялась, причем ездили Эйсмонт, Толмачев и Анохин. Были ли разговоры политического порядка, Никольскому неизвестно. Ни с Толмачевым, ни с Анохиным т. Никольский на политические темы не беседовал.

Относительно указания на «неискренность» Эйсмонта необходима следующая поправка: этот разговор не стоял в связи с назначением Эйсмонта на пост по снабжению страны, а имел место в разговоре от 7 числа, когда т. Никольский задал ему вопрос: «Вы сами говорили, что Вас считают правым, как же Вы до сих пор нарком?» «Меня недавно исповедывало «высокое начальство» и должен сознаться, что я не был вполне искренен», – ответил ему Эйсмонт.

Тов. Никольский отмечает, что весь разговор от 7 числа был поздно вечером, когда Эйсмонт был подвыпивши.

Третий раз т. Никольский виделся с т. Эйсмонтом 17-го, тогда же имело место и его сообщение о предполагаемом назначении на руководство снабжением страны (в связи с якобы предрешенным вопросом об обратной передаче этих функций Наркомснабу).

Резюмируя эти разговоры, т. Никольский не может сказать, имеет ли место существование оформленной уже правой группы или нет. Импульс к созданию такой группы, по мнению т. Никольского, видимо, был, в этом разрезе т. Никольский оценивает и разговор с Эйсмонтом от 7 ноября.

Ввиду неточности указанных в письме данных о т. Никольском отмечаю, что т. Никольский был на Северном Кавказе с 1920 по 1923 г., где работал в Промбюро и плановой комиссии (член президиума крайисполкома). С 1924 по 1926 г. т. Никольский был членом коллегии Наркомснаба РСФСР, зам. председателя объединения «Комсеверопуть» и директор[ом] Северо-Енисейского комбината».

На письме имеется приписка: «Записано с моих слов т. Савельевым – подтверждаю, член ВКП(б) Н. Никольский».

Из материалов дела видно, что 24 ноября 1932 г. Эйсмонт Н.Б. и Никольский Н.В. были вызваны на заседание ЦКК ВКП(б) и опрошены там в присутствии Я.Э. Рудзутака, Е. Ярославского и начальника СПО ОГПУ Молчанова (стенограммы их опроса в деле не имеется).

24 ноября 1932 г. Никольский Н.В. был допрошен в качестве свидетеля и подтвердил все компрометирующие Н.Б. Эйсмонта данные, изложенные в письмах М.А. Савельева на имя Сталина.

В тот же день Эйсмонт Н.Б. был арестован.

На допросах 24 и 25 ноября 1932 г. он показал: «Примерно с 1928-29 года у меня были сомнения по вопросу темпов индустриализации Союза. В 1930 и в последующие годы я считал, что достигнуть тех результатов развития нашего хозяйства по городу и селу можно было с гораздо меньшими жертвами, если бы ЦК ВКП(б) своевременно и твердо пресекал извращения, в частности, по коллективизации.

Я считаю, что если бы не было допущено целого ряда ошибок со стороны местных руководящих партийных органов и если бы эти ошибки были своевременно предотвращены ЦК ВКП(б), то мы бы не имели теперь таких результатов, как, например, такое падение поголовья стада, какое мы имеем на сегодня.

Эти мои настроения и старая дружба сближали меня с А.П. Смирновым, который резко критиковал ряд мероприятий партии, в частности методы коллективизации, считая, что количественные успехи не обеспечивают хозяйственного качества коллективизации и приводят к тому, что мы имеем опять-таки дело с падением поголовья скота.

С нашей со Смирновым А.П. точкой зрения солидаризировался В.Н. Толмачев... Также я бывал у А.И. Рыкова, но всегда один, и с ним подобных разговоров вести мне не приходилось.

Больше ни с кем из ответственных работников таких интимных близких отношений и политических разговоров, как со Смирновым и Толмачевым, у меня не было».

На вопрос следователя, какие у него были разговоры с Никольским, Эйсмонт сказал: «Никольского Н.В. я знаю давно по совместной работе на Северном Кавказе... 7 ноября с.г. он был у меня на квартире... после ужина я действительно говорил с Никольским на политические темы примерно в разрезе моих сомнений, которые указаны выше...

Был разговор, что ряд членов ЦК ВКП(б) ... имеют сомнения по ряду решений ЦК ВКП(б), но не голосуют против или из соображений единства партии, или считают бесполезным, имея в виду, что за Сталиным все равно будет большинство. О том, что большинство членов ЦК фактически против, но голосуют «за», я Никольскому никогда не говорил...

Я действительно Никольскому говорил, что завтра, т.е. 8 ноября, я с Толмачевым поеду к А.П. Смирнову, и не в связи с этой поездкой говорил, что в разговорах со Смирновым и Толмачевым мы говорили: «Неужели в партии нет человека, который мог бы заменить Сталина?» Категорически утверждаю, что слов «убрать тов. Сталина» я не произносил, откуда это взял-Никольский, не знаю.

С высказанными мною сомнениями по поводу ошибок политики на селе мне казалось, что Никольский соглашался, и я ему сказал, что если Вы вздумаете вести широко подобные разговоры, какие мы ведем, то попадете в список исключенных из партии.

Я говорил Никольскому, что весной 1933 года на Северном Кавказе может быть вооруженное крестьянское выступление. Я отвергаю сделанное Никольским ЦКК заявление, что восстание я связывал с политикой тов. Сталина.

Заявление Никольского в ЦКК о том, что я призывал политически самоопределяться – или с тов. Сталиным, и тогда крестьянские восстания, или против него – категорически отвергаю, также отвергаю, что я с ним говорил о моих разговорах с Рыковым о СКК и о работе комиссии ЦК. С Рыковым я последние месяцы не виделся.

Я считаю, что наша общность взглядов – меня, А.П. Смирнова и Толмачева – не составляла группы, так как критикуя некоторые мероприятия партии, мы не имели никакой противопоставленной линии партии программы...».

На очной ставке между Эйсмонтом Н.Б. и Никольским Н.В., проведенной 25 ноября 1932 г., Никольский утверждал, что Эйсмонт якобы говорил ему, что большинство членов ЦК против Сталина, а голосуют единогласно «за», а Эйсмонт Н.Б. отрицал это. Он признал свои заявления, что «есть некоторые члены ЦК, которые, будучи несогласны с некоторыми решениями, не голосуют против этих решений».

На вопрос следователя о впечатлениях от всех разговоров с Эйсмонтом Никольский Н.В. показал, что «...политические настроения Эйсмонта характеризуются определенным пессимизмом по отношению к тому, что сейчас происходит в стране при существующей политике ЦК, возглавляемого тов. Сталиным, выражающейся в падении показателей сельского хозяйства, в сокращении посевов, в сокращении поголовья скота и вообще в дезорганизации сельской экономики в связи с колхозным строительством. У меня получилось впечатление, что эти разговоры имели цель организационного порядка, что сколачивается какая-то антипартийная организация, что целью она ставит, что Сталин не должен быть во главе ЦК».

Допрошенная 25 ноября 1932 г. в качестве свидетеля Никольская И.Н. показала, что 19 ноября 1932 г. узнала от своего мужа, что Эйсмонт на вечере 7 ноября предлагал ему «внести свою фамилию в список лиц, подлежащих очередному исключению из партии». Это якобы было сказано в шутливой форме, однако потом Эйсмонт совершенно серьезно заявил, что «обстановка такова, что необходимо политически самоопределиться». В связи с этим Никольская вспомнила, что тогда же, на вечере 7 ноября, Эйсмонт на ее вопрос, о чем они так горячо разговаривают с ее мужем, ответил шутливым тоном: «Вот предлагаю Вашему мужу вступить в контрреволюционную партию». Сначала она не придала серьезного значения этой фразе, но после разговора с мужем 19 ноября поняла, что Эйсмонт «преследовал цель выявить настроения мужа и узнать его отношение к антипартийной группировке».

В тот же день на очной ставке с Эйсмонтом Н.Б. Никольская И.Н. подтвердила ранее данные показания и заявила, что Эйсмонт в шутливой форме предлагал ее мужу «вступить в контрреволюционную партию». «За фразу, слышанную мной, я ручаюсь», – утверждала Никольская. Эйсмонт на это возразил, что поскольку его разговор с Никольским касался серьезных и волнующих политических вопросов, он не допускает мысли, чтобы в брошенной им шутливой фразе могло быть «выражение о контрреволюционной партии».

25 ноября Эйсмонт Н.Б. был снова допрошен и показал, что своими сомнениями относительно некоторых мероприятий партии по методам коллективизации он делился с близкими ему людьми – Доссером З.Н., Крумовцом Р.Я., Хрониным В.П. Что касается Смирнова А.П. и Толмачева Б.Н., то они, по словам Эйсмонта, его точку зрения разделяли полностью. Далее Эйсмонт заявил: «Я понимал, что эти разговоры привлекают на мою точку зрения собеседников, и делал это сознательно. Признаю, что это уже является элементом групповщины, которую, обдумав этот вопрос, я признаю объективно вредной».

25 ноября 1932 г. был арестован Толмачев В.Н. На допросе 26 ноября он показал, что является сторонником генеральной линии партии по всем вопросам проводимой ею политики. Сомнения у него вызывали отдельные мероприятия партийного руководства по вопросам политики на селе. Он считает, что в коллективизации крестьянских хозяйств, и, в частности, на Северном Кавказе, существует слишком большой административный нажим. Он опасался, что неустойчивая часть колхозников и часть единоличников с Северного Кавказа будут разбегаться. Толмачев отрицал «существование организации из настроенных антипартийно товарищей». Эйсмонт, по его словам, никогда не излагал достаточно конкретно своих политических взглядов. Из бесед с ним Толмачев мог понять, что и он тоже сомневается только в части отдельных мероприятий партийного руководства.

Толмачев признал, что вечером 7 ноября на квартире Эйсмонта он говорил о том, что на Северном Кавказе наблюдается картина поголовного засорения полей. Никаких политических выводов из его разговоров никто не делал.

Далее Толмачев заявил: «Единственной своей ошибкой я считаю то, что из-за дружеских связей с А.П. Смирновым я своевременно не довел до сведения партии его антипартийные настроения. В 1932 г. я был у Смирнова 2 раза. Первый раз – накануне Октябрьских праздников, второй – 8 ноября вместе с Эйсмонтом... Эйсмонт рассказывал Смирнову о событиях на Северном Кавказе в связи с поездкой туда т. Кагановича. Смирнов, как всегда, ругал мероприятия партруководства, хотя Эйсмонт: ничего антипартийного не говорил... С Эйсмонтом в частной обстановке в 1932 г. встретился 2 раза – 7 и 8 ноября. Сравнительно часто встречался с ним на заседаниях Совнаркома. Я солидаризировался с Эйсмонтом по ряду принципиально политических вопросов в деле политики партии в деревне: мы считали, например, что в некоторых областях размах коллективизации и темпы коллективизации достигли слишком больших размеров, что в постановлении Северо-Кавказского крайкома слишком много нажима на колхозы, но генеральной линии партии в целом никогда не осуждали».

Уточняя данные показания, Толмачев отметил, что «по вопросу о сомнениях относительно отдельных мероприятий» у него «были сомнения не в части партруководства, а в смысле правильности их в практическом применении на местах». Он также заявил: «Отрицаю свою принадлежность к организации из антипартийно настроенных т[оварищей]. Ни с кем регулярно и часто не встречаюсь, политические разговоры носят случайный характер обсуждения текущих вопросов, которыми живет каждый партиец...».

26 ноября 1932 г. Толмачев В.Н. дополнительно показал о своих взаимоотношениях с Эйсмонтом, указав, что по ряду вопросов экономического положения страны они придерживались приблизительно одинаковых оценок. Так, например, они оба «не были уверены, справится ли партия и страна с выполнением планов, в частности хлебозаготовок и продснабжения». В некоторых вопросах оценки экономики страны их мнения «совпадали с мнениями А.П. Смирнова, но последний при этом резко критиковал политику партруководства». Свою связь и разговоры с Эйсмонтом и Смирновым Толмачев объяснял «желанием иметь полную картину экономической и политической жизни страны», а также «через члена ЦК Смирнова ставить вопросы перед ЦК партии», по которым у него были сомнения.

26 и 27 ноября 1932 г. в дополнение к ранее данным показаниям Эйсмонт признал ошибочными «свои сомнения по вопросу о правильности некоторых, хотя бы и прошлых, решений партии в области сельского хозяйства» и, как заявил он, «тем самым объективно сеял недовольство по отношению к руководству партии...».

Он признал также «политически вредным» свой разговор с Никольским после ужина 7 ноября. Но, как подчеркнул Эйсмонт, изложение Никольским содержания разговора он считает совершенно неправильным, особенно по вопросам о руководстве партии. Далее он показал: «Никогда и нигде я не говорил в течение ряда лет о т. Сталине в части его руководства ничего иного, как только, что заменить его, по моему мнению, некем и невозможно. И сам Никольский на заседании ЦКК 24 ноября с.г. ... подтвердил, что я говорил именно так. Однако такое мое отношение к ЦК ВКП(б) и его руководству не избавило от того, что мои разговоры о старых ошибках ЦК ВКП(б), как указано выше, сеяли недовольство его руководством и, в частности, т. Сталиным. Возникал вопрос, что на ЦК ВКП(б) как-то надо воздействовать, чтобы не повторялось ошибок. И, хотя теперь у меня нет расхождений со всеми решениями ЦК, однако, указанные разговоры создали благоприятную почву для элементов групповщины, которые логикой развития могли бы привести к попыткам создания группы, хотя бы в целях воздействия на ЦК ВКП(б)».

27 ноября 1932 г. Эйсмонт Н.Б. признал: «...встречи нашей тройки – Смирнов, Толмачев, я – наше единомыслие, сводившееся к необходимости изменения ряда решений партии в области сельского хозяйства, является, хоть и не оформленной, но группой, не имевшей, правда, положительной программы. Тактикой, общей для нас, признавалась необходимость ждать, что переживаемые трудности заставят (и уже заставляют) ЦК партии пойти на изменение курса в направлении, которое мы считали правильным. Не имея положительной программы, мы наши настроения передавали, в частности – я, окружающим, близким товарищам, что являлось следствием наших установок и что признаю по существу вредным и антипартийным».

27 ноября 1932 г. был допрошен в качестве свидетеля другой участник вечера – Попонин В.Ф., который показал, что после разгрома правой оппозиции у Эйсмонта «стали замечаться какие-то подавленные настроения», он высказывал сомнения по вопросу о коллективизации, а однажды заявил, что «у него были большие сомнения, и он говорил с Иосифом Виссарионовичем, который его разубедил, после чего все сомнения у него прошли». Описывая события, произошедшие 7 ноября 1932 г. на квартире Эйсмонта, Попонин сообщил, что после того, как они с Эйсмонтом «немного выпили», хозяин квартиры пригласил его в свой кабинет, где состоялся разговор следующего содержания:

«Я его спросил: «Ты, говорят, куда-то ездил?» Он говорит: «Я был в одной комиссии». Дальше он мне сказал: «Я сейчас нахожусь во внутренней оппозиции... Я был на Северном Кавказе, там крайне плохое отношение к колхознику, чуть ли не за один сорванный колос ржи расстреливают». Далее он рассказал, что в Комиссии были Каганович, Ягода и целый ряд других ответственных работников, что в связи с последним законом о социалистической собственности за такие мелочи, как сорванный колос, крестьян прямо отдавали под расстрел... Я спросил, чем объясняются все нынешние ненормальности? «Видишь ли, – отвечает он, – мы дошли до тупика, положение серьезное». Я спросил, что же дальше будет? «Дальше, – отвечает он, – очевидно, вопрос может стоять о смене руководства. Раньше при Ленине мы себя чувствовали по-другому, был определенный демократизм, а сейчас сводится к диктатуре лиц, причем настроения вообще настолько серьезны в связи с продовольственными затруднениями и общее состояние настолько тяжело, что необходимо уже поставить вопрос о кандидатуре на пост генерального секретаря, которым можно было бы заменить тов. Сталина. По словам Эйсмонта, самой приемлемой является кандидатура т. Ворошилова, но есть и другие кандидатуры. И он назвал А. Смирнова – бывш. наркомзема. «Ну как ты на это смотришь? Какие у вас там настроения внизу?» На это ответил, что есть недовольство на почве продовольственных затруднений... Он продолжил разговор в таком духе: интересно знать настроения некоторых лиц, в частности назвал Тухачевского, «каковы его настроения?». Я ответил, что я не знаю, т.к. с 1920 г. его не видел. Затем Эйсмонт спросил: «Чем мог бы ты помочь, если бы что-нибудь произошло?». Я ему ответил, что, возможно, я мог бы быть использован как оратор. Когда Эйсмонт меня спрашивал, кто популярен в массах, я сказал, что М.И Калинин очень популярен, на что он мне заметил: «Ну что, Михаил Иванович – это не фигура». Затем пришел Анохин, который меня спросил о том же. Я опять сказал, что Михаил Иванович популярен, на что Анохин также сказал, что это не фигура, и мы с ним стали спорить. В результате спора Анохин согласился на кандидатуре Михаила Ивановича.

Тут же я спросил, кто намечает кандидатуры Ворошилова и Смирнова. На это Эйсмонт ответил, что они намечаются старыми большевиками. ...Эйсмонт мне сказал, что ... Смирнов составил интересную табличку, по которой выходит, что мы теперь в отношении мясозаготовок скатились до 80-90-х годов...».

Далее Попонин показал: «Оценивая все, что говорил Эйсмонт, я пришел к выводу, что за всеми его словами кроется какое-то серьезное предприятие. Эйсмонт прощупывал мои настроения и пытался узнать и даже прямо спрашивал, чем я могу помочь в этом деле, если бы потребовалось. На что я ему сказал, что меня знают два района – Сокольнический и Замоскворецкий – как бывшего агитатора, и я мог бы в этом отношении помочь, т.е. выступить как оратор...

Добавляю, что когда Эйсмонт рассказывал о своей последней поездке на Северный Кавказ, он выразился, что положение у нас настолько серьезно, что требуются какие-то решительные изменения, что требуется крутой поворот и что если бы был жив Ленин, то этот поворот был бы сделан...».

27 ноября 1932 г. Эйсмонт Н.Б. еще раз дополнил свои предыдущие показания и указал ряд лиц, присутствовавших у него на квартире 7 ноября 1932 г.

В тот же день на очной ставке с Эйсмонтом Н.Б. Попонин подтвердил все свои показания, данные на предыдущем допросе. Эйсмонт в целом согласился с показаниями Попонина, однако утверждал, что кандидатуры Ворошилова и Смирнова А.П. в руководство ВКП(б) он не называл. Он также настаивал на том, что в разговоре с Попониным 7 ноября 1932 г. он заявил, что «за Рыковым никто не пойдет и вообще не найдется подходящей замены в руководстве». Эйсмонт также показал, что разговора о Тухачевском он не помнит.

28 ноября 1932 . были произведены обыски у Ашукиной Е.П., у ее соседки по квартире Шавкиной М.Ф., а также у Шавкина Н.Ф., проживавшего в г. Ногинске, арестованного 22 ноября 1932 г. Ногинским РО ОГПУ за хранение зарубежной антисоветской эмигрантской литературы и других изданий . Как выяснилось, обнаруженная у Шавкина Н.Ф. литература принадлежала члену ВКП(б), бывшему помощнику секретаря ЦК ВКП(б) А.П. Смирнова Ашукину Никите Ивановичу, слушателю Института Красной профессуры мирового хозяйства и мировой политики.

Следствием было установлено, что Шавкин Н.Ф. похитил указанную литературу у Ашукиной Е.П., которая, будучи в разводе с мужем – Ашукиным Н.И., не знала о содержании бумаг и печатных изданий бывшего мужа, остававшихся на хранении в ее квартире.

1 декабря 1932 г. в ОГПУ поступило заявление Ашукина Н.И. об обстоятельствах похищения Шавкиным принадлежащей ему литературы, издававшейся за рубежом, которую он в спешке вывез из Тифлиса в 1924 г. в период его работы в органах ОГПУ и не успел уничтожить.

В заявлении он, в частности, писал: «Я не разделял ошибочных взглядов А.П. Смирнова, и смысл моих споров с ним сводился к тому, что если он будет настаивать на своих ошибках, то это приведет его к отрыву от партии.

Никаких нелегальных материалов я никогда не получал ни от кого...».

Больше Ашукин Н.И. по делу не допрашивался.

7 декабря 1932 г. Толмачев В.Н. обратился с заявлением в СПО ОГПУ, в котором дал детальный анализ своих взглядов и настроений, а также тех разговоров, которые он вел в последнее время с Эйсмонтом и Смирновым.

«Итак, – писал он, – я признавал и признаю:

1) Изредка разговаривал с Эйсмонтом и А.П. Смирновым о различных хозяйственно-политических вопросах.

2) Тон этих разговоров и содержание: как я уже говорил – недочеты при проведении политики партии, преувеличенное представление о трудностях, т.е. по существу – правооппортунистический тон.

3) Ни о какой своей групповой линии, противопоставляемой линии партии, речи не было.

4) Не было никаких попыток и даже намеков на возможность какого бы то ни было организационного оформления этих разговоров. Встречи были редки и носили заурядный характер.

Поэтому полностью несу ответственность за либеральный оппортунистический характер разговоров, но обвинение в участии в антипартийной группировке решительно отвожу... Я стоял и стою за генеральную линию партии, проводимую ее ленинским ЦК во главе с т. Сталиным...».

В тот же день была проведена очная ставка между Эйсмонтом и Толмачевым, на которой Эйсмонт, касаясь организационного оформления «тройки» (Смирнов, Толмачев, Эйсмонт), заявил: «...я и признаю, что по существу такие встречи троих ответственных членов партии объективно должны считаться как известная группа – тройка, хотя бы и неоформленная».

Толмачев по иному оценивал события. Он, в частности, указал: «... эти встречи не носили никакого регулярного характера, предумышленного характера с целью намечания какой-то программы, с целью намечания каких-то определенных вопросов, заранее поставленных».

В ходе следствия 24, 25 и 30 ноября, а также 1-3 декабря 1932 г. в качестве свидетелей были допрошены 8 человек. За исключением супругов Никольских, которые подтвердили данные, послужившие основанием к возбуждению уголовного дела, каких-либо компрометирующих сведений в отношении обвиняемых свидетели не дали.

В качестве вещественных доказательств к делу приобщены личная и служебная переписки арестованных, а также изъятые при обыске у Толмачева стихи антипартийного содержания и копия заявления Мясникова Г.И. от 7 апреля 1925 года (в это время Мясников находился в заключении в Томской тюрьме), в котором изложены его политические взгляды. Отдельную группу составляют изъятые у Эйсмонта партийные и правительственные документы за 1927-1932 гг., которые он получал в силу своего служебного положения (протоколы заседаний и постановления Политбюро и Оргбюро ЦК ВКП(б), информационные материалы ЦК партии, информационные и другие документы СНК СССР и СТО).

К материалам архивного уголовного дела приобщены копии стенограмм заседаний ЦКК ВКП(б) от ноября и декабря 1932 г., на которых проводились опросы Эйсмонта Н.Б., Смирнова А.П. и близкого знакомого Эйсмонта члена ВКП(б) Крумовца. На этих опросах уточнялись и дополнялись данные, полученные органами ОГПУ в ходе предварительного следствия по делу.

К делу приобщена также резолюция объединенного пленума ЦК и ЦКК от 12 января 1933 г. «об антипартийной группировке Эйсмонта, Толмачева, Смирнова А.П. и других», на основании которой Эйсмонт и Толмачев были исключены из партии, а Смирнов А.П. – из состава ЦК ВКП(б).

Обвинительное заключение по делу не составлялось. Вместе с тем, в подготовленном СПО ОГПУ 15 января 1933 г. «Списке лиц, привлеченных к ответственности по ст. 58-10 УК» обвинение сформулировано следующим образом:

«1. Эйсмонт Н.Б. ... Вел широкую пропаганду совместно с др[угими] своими единомышленниками против проводимой партией политики, пытался организовать ответственных тт. для противодействия этой политике, входил в «тройку», ставившую себе задачей свержение партруководства.

В начале следствия отрицал свою к[онтр]р[еволюционную] работу. Будучи изобличен, признал, что он член «тройки» (Эйсмонт, Толмачев и Смирнов), ставившей перед собой задачу борьбы против партийного руководства.

2. Толмачев В.Н. ... Член «тройки», ставившей перед собой задачи борьбы против партии и ее руководства. Признавая наличие расхождений с генеральной линией партии и связь свою с Эйсмонтом и Смирновым, сознался в том, что был свидетелем неоднократных резко враждебных выпадов против партии и ее руководства со стороны Смирнова и что не пытался бороться против этого. Показаниями Эйсмонта и других виновность Толмачева в к[онтр]р[еволюционной] работе доказана.

3. Попонин В.Ф. ... Примыкал к группе Эйсмонта, Толмачева и Смирнова, ставившей перед собой задачу борьбы против партийного руководства.

Обсуждая вопрос о свержении парт[ийного] руководства, говорил, что за ним пойдут два района гор. Москвы.

На следствии подтвердил свою причастность к к[онтр]р[еволюционной] деятельности группы Эйсмонта и др.».

По постановлению Особого совещания при Коллегии ОГПУ от 16 января 1933 года на основании ст. 58-10 УК РСФСР Эйсмонт П.Б. и Попонин В.Ф. заключены в концлагерь, а Толмачев В.Н. – в места лишения свободы, подведомственные ОГПУ, сроком на 3 года каждый.

20 января 1933 года СПО ОГПУ было составлено заключение по уголовному делу в отношении Ашукиной Е.П., в котором указано, что «...произведенным следствием факты хранения и распространения Ашукиной нелегальной литературы не подтвердились». По постановлению Коллегии ОГПУ от 21 января 1933 года она из-под стражи была освобождена и дело в отношении нее прекращено.

28 февраля 1935 года Эйсмонт Н.Б. по отбытии срока наказания из мест заключения был освобожден и остался работать по вольному найму в Ново-Тамбовском лагере НКВД, 22 марта 1935 года он погиб в авиационной катастрофе.

Попонин В.Л. 2 августа 1937 года Особым совещанием при НКВД СССР «за контрреволюционную деятельность» был приговорен к 5 годам лишения свободы и умер в апреле 1943 г. в местах лишения свободы.

Толмачев В.Н. 20 сентября 1937 года Военной коллегией Верховного суда СССР осужден к расстрелу.

Определением судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда РСФСР от 3 февраля 1962 года уголовное дело в отношении Эйсмонта Н.Б. прекращено за отсутствием в его действиях состава преступления .

Определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 23 августа 1962 г. постановление Особого совещания при Коллегии ОГПУ от 16 января 1933 года и приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 20 сентября 1937 г. в отношении Толмачева В.Н. отменены и дело в отношении него прекращено за отсутствием состава преступления .

16 мая 1989 г. на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 г. «О дополнительных мерах по установлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место в период 30-40-х и начала 50-х годов» по делам за 1933 и 1937 гг. реабилитирован Попонин В.Ф.

Таким образом, все лица, осужденные по делу так называемой антипартийной контрреволюционной группировки Эйсмонта, Толмачева и других («Рыковская школа»), в настоящее время реабилитированы.

А. Сухарев, В. Крючков

РГАНИ. Ф. 107. Оп. 1. Д. 44. Л. 1-22. Подлинник. Машинопись.

№ 13.8

[Приложение к протоколу № 11]

Справка

по делу так называемой «контрреволюционной децистской организации Сапронова Т.В. и Смирнова В.М.», подготовленная на основании архивных материалов, хранящихся в Центральном архиве КГБ СССР

22 апреля 1935 года Особым совещанием при НКВД СССР рассмотрено уголовное дело на руководителей так называемой «контрреволюционной децистской («демократический централизм» – сокращенно «ДЦ») организации». По данному делу к уголовной ответственности были привлечены:

1. Сапронов Тимофей Владимирович, 1887 года рождения, русский, член ВКП(б) с 1912 по 1927 год, отбывал наказание за децистскую деятельность с 1927 года;

2. Смирнов Владимир Михайлович, 1887 года рождения, русский, член ВКП(б) с 1907 по 1927 год, отбывал наказание за децистскую деятельность с 1927 года;

3. Майш Наталия Алексеевна., 1902 года рождения, русская, член ВКП(б) с 1918 по 1923 год, жена Сапронова Т.В., отбывала наказание за децистскую деятельность с 1929 года.

Из материалов дела усматривается, что Сапронов и Смирнов были арестованы органами НКВД СССР в 1935 году в период нахождения их в ссылке и этапированы в Москву. Санкции прокурора на их арест и этапирование не имелось. Они были допрошены только по одному разу.

В частности на допросе 23 апреля 1935 года Сапронову Т.В. был задан вопрос о связях с московской децистской группой Лурье Л.Я. и ее намерениях бегства из СССР. Он показал, что, находясь в ссылке, никакой контрреволюционной работы не вел, связи с названной ему следствием группой не поддерживал и заданий членам этой группы на побег за границу не давал. На вопрос о связи с Лурье, заданный посредством пароля «от бабушки с бутылочкой от лекарства», Сапронов на том же допросе отвечать отказался и больше по делу не допрашивался.

В протоколе допроса Смирнова В.М. от 5 марта 1935 года отражено, что он контрреволюционной агитации не вел, с Сапроновым и другими лицами поддерживал только письменную связь, которая носила бытовой и личный характер. Смирнов заявил, что о подготовке Сапроновым бегства за границу ему ничего не известно, а сам он туда не собирался. Сообщить следователю о своих политических взглядах Смирнов категорически отказался.

4 апреля 1935 года Сапронову предъявлено обвинение в изготовлении антисоветского документа под названием «Агония мелкобуржуазной диктатуры», в даче установок децистским группам на ведение контрреволюционной работы, в подготовке к побегу за границу с целью «развертывания к[онтр]р[еволюционной] деятельности в СССР из-за границы».

8 мая 1935 года Смирнов обвинялся в том, что, находясь в ссылке, в 1934-1935 гг. установил связь со ссыльными децистами, в том числе с Сапроновым, и занимался контрреволюционной деятельностью в форме антисоветской агитации.

Сапронов и Смирнов по существу обвинения не допрашивались.

Протоколов допросов Майш Н.А. в деле вообще не имеется.

Не допрашивался никто и из свидетелей по делу «децистской организации». В материалах этого дела находятся только копии протоколов допросов ранее арестованных децистов Лурье Л.Я., Арояна М.Г. и Зайдлера Я.В., относящиеся к 1933-1934 гг. В частности, Лурье Л.Я. на допросе 21 мая 1933 года показал, что Сапронов отвергал термин государственного капитализма и считал, что «у нас мелкобуржуазное государство». Показания Арояна М.Г. от 23 и 25 мая 1933 года сводились к тому, что он имел намерение заехать к Сапронову, когда последний находился в ссылке, но встречи с ним не было, т.к. обстоятельства командировки в Среднюю Азию этого не позволили. Он указывал, что жене Сапронова Майш, он и Заварян поручали узнать настроение Сапронова по вопросам политики партии, чтобы получить у него «определенную политическую ориентировку на будущее. От Майш я ответа Сапронова не слыхал, но Заварян мне сказала, что якобы Сапронов заявил, что с отошедшими он разговаривать не желает».

Зайдлер Я.В. на допросе 3 декабря 1934 года показал, что он знаком с Сапроновым с 1920 года, примыкал к его группе децистов. Далее он заявил следующее: «Точно восстановить в памяти то, что со мной Сапронов говорил, я не в состоянии. Но подтверждаю, что на даче у Гаевского летом 1934 г. я сообщил своим знакомым об агрессивно-террористических настроениях Сапронова и предложениях, вернее не прямых намеках, со стороны Сапронова, сделанных мне. Я признаю своей большой политической ошибкой, что я скрыл это от партии».

Сохранилась при уголовном деле и упомянутая выше работа Сапронова «Агония мелкобуржуазной диктатуры». Она состоит из 11 рукописных листов, дата написания 10 декабря 1931 года. В ней на основе анализа ряда произведений К. Маркса, Ф. Энгельса, В.И. Ленина рассматриваются вопросы строительства социализма в СССР. Автор со своих позиций обосновывает существование в те годы «эксплуатации рабочего класса, допускаемое бюрократией». Он пишет, что «к концу 29 года бюрократия, объявив своим союзником бедноту и батрачество, начала сплошную «коллективизацию», которая «проводится полицейскими мерами»; «совхозы и колхозы не рентабельны, у них высокая себестоимость и низкая производительность труда». Сапронов далее указывает: в стране наступил «своеобразный уродливый госкапитализм»; «называть такое хозяйство социалистическим, значит делать преступление перед рабочим классом и дискредитировать идеи коммунизма»; «рабочий класс как творец новой жизни, как сознательный строитель социалистического общества не существует. Он снова превратился в наемного раба – в производстве и в политически бесправного – в стране»; «тюрьмы, ссылки и концлагеря переполнены рабочими и крестьянской беднотой»; «всякое выступление в защиту интересов рабочего класса клеймилось как шкурничество, вредительство и пр.»; «подвергались травле целые рабочие коллективы, а их руководители бросались в тюрьмы и ссылку»; «на 15 съезде под прикрытием «левых» лозунгов был совершен гос[ударственный] переворот против пролетариата». Работа заканчивается словами: «наша цель остается неизменной – коммунизм».

Указанный документ органами НКВД был квалифицирован как контрреволюционный по содержанию.

Постановлением Особого совещания при НКВД СССР от 22 мая 1935 года Сапронов Т.В. и Смирнов В.М. были заключены в места лишения свободы соответственно сроком на 5 лет и 3 года. В отношении Майш Н.А. решения за 1935 год в деле нет.

Из материалов других уголовных дел видно, что Сапронов Т.В. являлся членом партии с 1912 года, до революции работал в качестве партийного организатора и пропагандиста в Москве, Петрограде, Орле, Саратове, Нижнем Новгороде и Туле. В Октябрьские дни 1917 года был одним из руководителей установления советской власти в Москве, работал в Московском губкоме партии, в 1917-1919 гг. – председатель Мосгубисполкома, а в 1919-1920 гг. – председатель Харьковского революционного комитета. В 1921 году Сапронов становится председателем ЦК Союза строителей, членом Президиума и секретарем ВЦИКа, а также председателем Малого Совнаркома. Будучи делегатом, он выступал на VIII, IX и Х съездах партии, на XI съезде РКП(б) избран членом ЦК. Сапронов по решению ЦК и ВЦИК входил в состав советской делегации на Генуэзской конференции.

Смирнов В.М. состоял в партии с 1907 года, являлся участником Великой Октябрьской Социалистической революции. В 1919 году входил в состав командования 5-ой армии, был членом Реввоенсовета этой армии. На конференции РКП(б) 5-ой армии избирался делегатом VIII съезда партии с правом решающего голоса. Выступал 20 марта 1919 года на VIII съезде РКП(б) с содокладом по военному вопросу.

Сапронов и Смирнов в 1923-1927 гг. являлись активными деятелями оппозиции, в 1927 году подписали «Заявление 15-ти», после чего были исключены из партии за «фракционную деятельность и организацию нелегальных собраний».

На основании постановления Особого совещания при Коллегии ОГПУ от 31 декабря 1927 года Сапронов и Смирнов высланы сроком на 3 года соответственно в Архангельскую область и на Урал. После объявления им решения ОГПУ Сапронов и Смирнов обратились с письмом в Президиум ЦИК Союза ССР, в котором указывали, что они не знают, в чем их обвиняют и по какой причине ссылают. Далее в этом письме Сапронов и Смирнов указывали: «В распоряжении ОГПУ нет и не может быть фактов о нашей антисоветской работе. Наша работа в последнее время состояла в защите внутри партии наших взглядов, изложенных в платформе 15-ти. ...Мы не можем отвечатъ за выступления и действия, к которым никто из нас лично не причастен. Мы настаиваем на отмене постановления ОГПУ о нашей высылке». Однако их дело в те годы не пересматривалось. Вплоть до 1935 года срок наказания им органами ОГПУ-НКВД неоднократно продлевался.

26 мая 1937 года Военной коллегией Верховного суда СССР Смирнов В.М. за те же преступления, за которые он подвергался репрессиям в 1927-1935 годах, осужден к высшей мере наказания – расстрелу. 27 сентября 1937 года по аналогичным обвинениям тем же судом к расстрелу осужден и Сапронов Т.В.

Жена Сапронова – Майш Н.А., кроме высылки в Архангельскую область, на основании решений Особого совещания при Коллегии ОГПУ в 1929-1933 гг. подвергалась высылке также в Северо-Восточную, Крымскую, Центрально-Черноземную области и в город Саратов. Она же по обвинению в принадлежности к антисоветской организации 12 февраля 1949 года Особым совещанием при МГБ СССР лишена свободы сроком на 10 лет. Освобождена из мест заключения 29 октября 1955 года. По данному делу Майш реабилитирована в 1956 году Верховным Судом Казахской ССР.

Постановлением Пленума Верховного суда СССР от 16 ноября 1960 года приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 26 мая 1937 года в отношении Смирнова В.М. отменен и дело о нем производством прекращено за отсутствием состава преступления.

По протесту Генерального прокурора СССР 20 июня 1989 года Пленум Верховного суда СССР отменил постановление Особого совещания при Коллегии ОГПУ от 31 декабря 1927 года в отношении Сапронова и Смирнова и уголовное дело на них прекратил за отсутствием в их действиях состава преступления.

В. Крючков, А. Сухарев

РГАНИ. Ф. 107. Оп. 1. Д. 45. Л. 1-7. Подлинник. Машинопись.

№ 13.9

[Приложение к протоколу № 11]

Справка

по делу так называемой «контрреволюционной троцкистской группы Смирнова И.Н., Тер-Ваганяна В.А., Преображенского Е.А. и других», подготовленная на основании архивных материалов, хранящихся в Центральном архиве КГБ СССР

16 января, 4 февраля, 4 апреля, 28 мая и 29 октября 1933 г. Особым совещанием при Коллегии ОГПУ и 16 апреля и 10 сентября 1933 г. Коллегией ОГПУ рассмотрено уголовное дело на группу лиц, обвинявшихся в принадлежности к «контрреволюционной троцкистской группе». По данному делу были привлечены 89 человек:

1. Алтаев Яков Юльевич (Юлианович), 1906 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1922 года, директор Центрального экспериментального завода в г. Москве;

2. Аршавский Зиновий Григорьевич, 1896 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1915 года, заместитель директора «Уфакотлострой»;

3. Аусем (Ауссем) Владимир Христианович, 1882 года рождения, немец, бывший член ВКП(б) с 1901 по 1927 год, заведующий химическим отделением Санитарно-бактериологического института в г. Орле;

4. Баранов Рувим Исаакович, 1903 года рождения, еврей, беспартийный, инженер-электрик Оргэнерго в г. Москве;

5. Белевич Иосиф Петрович, 1903 года рождения, белорус, бывший член ВКП(б) с 1925 по 1928 год, мастер группы механического цеха Центрального института авиационного моторостроения в г. Москве;

6. Беляев Матвей Александрович, 1888 года рождения, русский, член ВКП(б) с 1913 года, заместитель директора ВНИИ животноводства в г. Москве;

7. Беспалов Михаил Семенович, 1902 года рождения, еврей, беспартийный, член Центрального бюро по реконструкции почтовой связи Наркомата связи;

8. Блискавицкий Ной Маркович, 1893 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1920 года, заместитель директора завода № 24 им. Фрунзе в г. Москве;

9. Болотников Семен Осипович, 1899 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1924 года, управляющий Московским отделением «Союзкалия»;

10. Бронштейн Лев Иосифович, 1899 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1919 года, преподаватель политэкономии ММИ;

11. Васильев Михаил Петрович, 1897 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1919 по 1926 год, экономист Московского автозавода им. Сталина;

12. Венцкус Павел Ипполитович, 1899 года рождения, литовец, бывший член ВКП(б) с 1918 по 1929 год, старший научный сотрудник Государственного исследовательского нефтяного института в г. Москве;

13. Вержбловский Дмитрий Владимирович, 1901 года рождения, еврей, бывший член РКП(б) с 1918 по 1921 год, экономист «Гидроэлектропроекта» в г. Москве;

14. Гаевский Дмитрий Семенович, 1897 года рождения, русский, член ВКП(б) с 1919 года, директор «Мособлкоопстроя»;

15. Гинзбург Лев Григорьевич, 1895 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1917 года, помощник управляющего объединения «Грознефть» в г. Грозном;

16. Глан-Глобус Вениамин Борисович, 1898 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1919 года, художник «Металлостройпроекта» в г. Москве;

17. Глузкина Анна Аркадьевна, 1895 года рождения, еврейка, бывший член ВКП(б) с 1912 по 1929 год, сотрудница газеты «Техник» в г. Москве;

18. Голодец Моисей Гилярдович, 1897 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1917 года, начальник сектора «Союзгеологоразведка» в г. Москве;

19. Гринченко Матвей Львович, 1899 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1918 года, директор Правления Госбанка СССР;

20. Грубина Анна Владимировна, 1901 года рождения, еврейка, беспартийная, по профессии врач, не работала, проживала в г. Москве;

21. Грюнштейн Карл Иванович, 1886 года рождения, латыш, бывший член ВКП(б) с 1903 по 1927 год, заместитель директора завода № 39 им. Менжинского в г. Москве;

22. Дмитриев Михаил Павлович, 1895 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1919 года, начальник Центрального управления снабжения НКПС;

23. Довжик-Бровер Эсфирь-Вера Борисовна, 1899 года рождения, еврейка, бывший член ВКП(б) с 1919 по 1928 год, пенсионерка, проживала в г. Москве;

24. Епихин Сергей Сергеевич, 1898 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1919 по 1933 год, заместитель начальника сектора Всесоюзного центрального научно-исследовательского института сахарной промышленности в г. Москве;

25. Зельцер-Рохкина Мирра Григорьевна, 1896 года рождения, еврейка, бывший член ВКП(б) с 1919 по 1928 год, заместитель директора по научной части Московского областного института по повышению квалификации педагогов;

26. Зильберштейн Борис Моисеевич, 1902 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1922 года, помощник управляющего стройтреста Ленинского района г. Москвы;

27. Иванов Михаил Николаевич, 1895 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1919 по 1927 год, сотрудник треста «Лентрамвай» в г. Ленинграде;

28. Ивашкин Василий Васильевич, 1898 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1918 по 1928 год, токарь по металлу завода «Каучук» в г. Москве;

29. Козловский Чеслав Мечиславович, 1904 года рождения, поляк, бывший кандидат в члены ВКП(б) с 1927 по 1928 год, старший экономист Научно-исследовательского института органических полупродуктов и красителей в г. Москве;

30. Константинов Андрей Андреевич, 1901 года рождения, русский бывший член ВКП(б) с 1917 по 1928 год, сотрудник редакции «Крестьянской газеты» в г. Москве;

31. Красавин Михаил Ильич, 1903 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1921 года, директор импортного отдела и заведующий планово-экономическим отделом «Международной книги» в г. Москве;

32. Краскина Елизавета Исидоровна, 1901 года рождения, еврейка, беспартийная, секретарь правления Военгиза в г. Москве;

33. Кузьмин Михаил Константинович, 1901 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1925 по 1927 год, заместитель управляющего Госзеленстроя в г. Самаре;

34. Лавут Мария (Мара) Самойловна, 1904 года. рождения, еврейка, член ВКП(б) с 1924 года, секретарь партячейки Пищевого комбината в г. Москве;

35. Левитан Гутман Нафтольевич, 1897 года рождения, еврей, бывший член ВКП(б) с 1917 по 1928 год, начальник отдела проектирования оргработ Управления строительства Байкало-Амурской магистрали в г. Свободном;

36. Летунов Валериан Васильевич, 1898 года рождения, русский, член ВКП(б) с 1920 года, сотрудник Московского областного краеведческого музея;

37. Лившиц Борис Соломонович, 1897 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1915 года, заведующий секцией НИИ монополии внешней торговли и профессор Института мирового хозяйства в г. Москве;

38. Липензон (Липенсон) Семен Матвеевич, 1905 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1923 года, директор Управления местной промышленности Бауманского райсовета г. Москвы;

39. Литвинов Василий Акакиевич, 1894 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1917 по 1927 год, технический руководитель цеха спецмашин московского электрозавода;

40. Лощенов Иван Иванович, 1902 года рождения, русский, член ВКП(б) с 1920 года, заведующий распределительным бюро цеха авиазавода № 31 в г. Таганроге;

41. Любич Абрам Семенович, 1903 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1920 года, заместитель начальника планово-экономического управления Наркомата совхозов;

42. Малеев Игорь Александрович, 1904 года рождения, русский, бывший кандидат в члены ВКП(б) с 1925 по 1928 год, литератор, член Московского горкома писателей, сотрудник Союзкино;

43. Меклер Наум Иосифович, 1895 года рождения, еврей, бывший член ВКП(б) с 1919 по 1927 год, журналист, член Московского горкома писателей;

44. Миримович Яков Михайлович, 1901 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1917 года, начальник тарифно-экономического сектора Научно-исследовательского института транспорта в г. Москве;

45. Мягкова Татьяна Ивановна, 1897 года рождения, русская, бывший член ВКП(б) с 1919 по 1927 год, руководитель конъюнктурной группы главного управления автотракторной промышленности НКТП;

46. Невжинский Александр Алексеевич, 1898 года рождения, украинец, член ВКП(б) с 1919 года, заведующий экономическим отделом Государственного института проектирования судостроительных верфей в г. Москве;

47. Николаев (Бесчетвертных) Николай Ильич, 1895 года рождения, русский, член ВКП(б) с 1914 года, заместитель начальника планового сектора Главного управления автотракторной промышленности НКТП;

48. Ножницкий Григорий Осипович, 1900 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1920 года, заведующий группой планово-экономического отдела «Книгоцентра» в г. Москве;

49. Оганесов Ашот (Артем) Вартазарович, 1904 года рождения, армянин, беспартийный, инспектор контроля исполнения трансформаторного отдела Электрокомбината в г. Москве;

50. Окуджава Николай Степанович, 1891 года рождения, грузин, бывший член ВКП(б) с 1911 по 1927 год, начальник планового сектора «Союзторфа» в г. Москве;

51. Охотников Яков Осипович, 1897 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1918 года, начальник Государственного института по проектированию авиационных заводов в г. Москве;

52. Палатников Наум Абрамович, 1896 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1919 года, заместитель начальника финансово-экономического сектора Наркомата финансов РСФСР;

53. Переверзев Петр Владимирович, 1885 года рождения, русский, член ВКП(б) с 1904 года, помощник начальника строительства Байкало-Амурской магистрали;

54. Полонский Семен Меерович, 1908 года рждения, еврей, беспартийный, нормировщик завода подъемных сооружений в г. Москве;

55. Поляков Вениамин Моисеевич, 1900 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1919 года, заместитель председателя Центрального совета Всесоюзного общества изобретателей;

56. Попов Василий Филиппович, 1897 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1924 по 1927 год, слесарь завода № 24 им. Фрунзе в г. Москве;

57. Преображенский Евгений Алексеевич, 1886 года рождения, русский, член ВКП(б) с 1903 года, член коллегии Наркомата легкой промышленности;

58. Рабинсон Самуил Григорьевич, 1893 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1919 года, управляющий Московским трамвайным трестом;

59. Радин (Зингерман) Исаак Соломонович, 1894 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1917 года, последнее место работы – уполномоченный НКТП по Средней Волге (г. Самара), затем находился в распоряжении ЦК КП(б) Украины;

60. Рафаил (Фарбман) Рафаил Борисович, 1893 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1910 года, начальник сектора треста «Металлолом» в г. Москве;

61. Ройтман Давид Лазаревич, 1900 года рождения, еврей, беспартийный, заведующий утильцехом Люберецкого завода;

62. Садовский Лазарь Яковлевич, 1899 года рождения, еврей, бывший член ВКП(б) с 1919 по 1928 год, заведующий отделом калькуляции и техно-экономического анализа завода «Красный Пролетарий» в г. Москве;

63. Саминский Эммануил (Моня) Зиновьевич (Зальманович), 1907 года рождения, еврей, беспартийный, последнее место работы – заместитель начальника сектора техпропаганды треста «Киномеханопром» в г. Москве, затем – без определенных занятий;

64. Сафонова Александра Николаевна, 1897 года рождения, русская, бывший член ВКП(б) с 1917 по 1928 год, инспектор строительства Байкало-Амурской магистрали в г. Свободном;

65. Сахновский Рафаил Натанович, 1898 года рождения, еврей, бывший член ВКП(б) с 1919 по 1932 год, начальник инспекции при начальнике строительства Байкало-Амурской магистрали в г. Свободном;

66. Селиверстов Прохор Филиппович, 1896 года рождения, русский член ВКП(б) с 1917 года, слесарь-лекальщик завода № 25 в г. Москве;

67. Сенатская Елизавета Михайловна, 1902 года рождения, русская, беспартийная, старший научный сотрудник Всесоюзного научно-исследовательского института рыбообрабатывающей промышленности;

68. Симбирский Николай-Абрам (Авраам) Ефимович, 1906 года рождения, еврей, бывший кандидат в члены ВКП(б) с 1923 по 1928 год, преподаватель политэкономии Бауманского педагогического института в г. Москве;

69. Смирнов Иван Никитич, 1881 года рождения, русский, член ВКП(б) с 1899 года, начальник Управления новостроек НКТП;

70. Смирнова Ольга Ивановна, 1907 года рождения, русская, беспартийная, инженер 1-го государственного завода по обработке цветных металлов в г. Кольчугино Ивановской промышленной области;

71. Соркина Мария Рафаиловна, 1901 года рождения, еврейка, бывший член ВКП(б) с 1920 по 1927 год, последнее место работы – экономист-конъюнктурист московского тормозного завода, с ноября 1932 г. не работала;

72. Столова Фрида Давыдовна, 1904 года рождения, еврейка, бывший член ВКП(б) с 1925 по 1930 год, помощник юрисконсульта ЦАГИ в г. Москве;

73. Танхилевич Алиса Марковна, 1897 года рождения, еврейка, беспартийная, старший научный сотрудник и заместитель заведующего физико-химической лабораторией ВИОК в г. Москве;

74. Танхилевич Ольга Марковна, 1900 года рождения, еврейка, бывший член ВКП(б) с 1920 по 1928 год, научный сотрудник Научно-исследовательского института научной библиографии в г. Москве;

75. Тер-Ваганян Вагаршак Арутюнович, 1893 года рождения, армянин, член ВКП(б) с 1912 года, журналист, редактор издательства при Доме культуры Советской Армении в г. Москве;

76. Толмачева Милица Ивановна, 1897 года рождения, русская, член ВКП(б) с 1917 года, экономист Всесоюзного объединения коммунального оборудования в г. Москве;

77. Уфимцев Николай Иванович, 1889 года рождения, русский, член ВКП(б) с 1906 года, член коллегии и заместитель начальника Главхимпрома НКТП;

78. Фишман Борис Наумович, 1896 года рождения, еврей, бывший член ВКП(б) с 1920 по 1928 год, старший экономист «Мосзакупхлеба»;

79. Фрид Моисей Яковлевич, 1907 года рождения, еврей, беспартийный, литературный сотрудник редакции газеты «Снабжение, кооперация, торговля» в г. Москве;.

80. Хотимская Любовь Самуиловна, 1900 года рождения, еврейка, беспартийная, счетовод фабрики № 1 им. Кагановича треста «Мосбелье»;

81. Чаговский Арон Давидович, 1901 года рождения, еврей, кандидат в члены ВКП(б) с 1928 до декабря 1932 года, рабочий Дальжелдорстроя, затем – без определенных занятий, проживал в г. Москве;

82. Шабион Александр Михайлович, 1896 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1917 года, преподаватель истории ВКП(б) в совпартшколе и учебных комбинатах ОГИЗа, КОГИЗа и МОГИЗа;

83. Шрейбер Леонид Николаевич, 1899 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1918 года, ученый секретарь Всесоюзного комитета по стандартизации ;

84. Штейнберг Елена Григорьевна, 1904 года рождения, еврейка, беспартийная, технический секретарь сектора труда и кадров Клуба РНХ им. Ф.Э. Дзержинского в г. Москве;

85. Шур Раиса Иосифовна, 1907 года рождения, еврейка, беспартийная, экономист «Союзазота» в г. Москве;

86. Эстерман (Верниковский) Исаак Семенович, 1890 года рождения, еврей, бывший член ВКП(б) с 1921 по 1928 год, заместитель начальника строительства Байкало-Амурской магистрали в г. Свободном;

87. Югов Михаил Семенович, 1901 года рождения, еврей, член ВКП(б) с 1918 года, руководитель группы механизации Госплана СССР;

88. Яичников Анатолий Леонтьевич, 1903 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1921 по 1928 год, слесарь-штамповщик завода «Оргметалл» в г. Москве;

89. Яцек Владимир Куприянович, 1899 года рождения, поляк, бывший член ВКП(б) с 1917 по 1926 год, служащий ленинградского отделения «Гипромеза».

Из материалов дела видно, что все названные лица были арестованы органами ОГПУ без санкции прокурора в период с 27 ноября 1932 года по 4 октября 1933 года. Они обвинялись в участии в «нелегальной контрреволюционной троцкистской группе», которая «...ставила себе целью воссоздание подпольной троцкистской организации на основе новой тактики двурушничества с целью проникновения в ВКП(б) и государственный и хозяйственный аппарат для организации и сплочения контрреволюционных и антипартийных элементов, имея в виду возглавить контрреволюционное движение». Участникам группы были предъявлены обвинения в том, что ими «проводилась систематическая контрреволюционная пропаганда, направленная к подрыву диктатуры пролетариата, измышлялись и распространялись клеветнические контрреволюционные слухи и инсинуации с целью дискредитации политики ВКП(б) и Советской власти, распространялась нелегальная контрреволюционная троцкистская литература и ... велась активная работа по разложению и дезорганизации рядов партии и пролетариата», а также в том, что они регулярно устраивали нелегальные совещания, на которых «обсуждались и подвергались резкой контрреволюционной критике все мероприятия Советской власти и ВКП(б)»; использовали служебное положение отдельных участников группы для организованного распределения и устройства на работу на промышленные предприятия и в хозяйственные учреждения своих единомышленников, «которым давались директивы осторожно проводить контрреволюционную работу»; используя печать, стремились «к опубликованию литературных, публицистических и научных произведений, содержащих в себе контрреволюционные концепции троцкистской идеологии». Кроме того, участникам группы инкриминировалось установление связи с осужденными «за контрреволюционную деятельность» ссыльными троцкистами, в частности с Х.Г. Раковским, распространение «нелегальных контрреволюционных документов, изготовлявшихся ссыльными троцкистами», направленных «к... дискредитации руководства ВКП(б) и Советской власти, к дезорганизации и демобилизации рабочего класса от выполнения очередных задач социалистического стрюительства».

Следствие по делу проводил Секретно-политический отдел ОГПУ.

Допрошенный на предварительном следствии 15 января 1933 года «идейный руководитель и организатор нелегальной к[онтр]р[еволюционной] группы» Смирнов И.Н. показал, что после его восстановления в рядах ВКП(б) он, «принимая генеральную линию партии, сомневался в том, что осуществление колхозного строительства, проводимое партией, пройдет без потрясений... Я сейчас сомневаюсь, – заявил он, – что намеченные меры и принятые решения последних Пленумов ЦК и ЦКК обеспечивают овладевание колхозами, ввиду их сложности... Всеми указанными выше сомнениями я делился в узком кругу своих товарищей, бывших троцкистов, большая часть из них восстановлена в ВКП(б). ...Никаких противопоставлений из моих сомнений мероприятиям партии я не делал».

Тер-Ваганян В.А. на допросе 16 января 1933 года показал: «Я разделяю генеральную линию партии по всем магистральным вопросам, но некоторые отдельные вопросы политики партии у меня вызывали сомнения и колебания. Не отрицаю, что по некоторым вопросам, вызывавшим у меня сомнения, я говорил с лицами, близкими мне: Преображенским, Смирновым, Радеком, Мрачковским и другими. Не отрицаю также и того, что я служил своего рода центром притяжения антипартийных сил, благодаря тому, что имел антипартийное прошлое и известен в партийных кругах как литературный работник. …Отдельных разговоров на политические темы с упомянутым выше кругом лиц я сейчас не помню...».

17 января 1933 г. о своей позиции по отношению к генеральной линии ВКП(б) дал собственноручные показания Преображенский Е.А.:

«По возвращении в партию у меня еще оставались некоторые не ликвидированные полностью разногласия, из которых основным являлось сомнение в возможности построения полного социалистического общества в одной стране.

Эти разногласия в дальнейшем были ликвидированы, и с основной линией политики партии у меня не было разногласий, но были разногласия в дальнейшем по некоторым вопросам экономической политики... После моего последнего письма в ЦК (март 1930 г.) по вопросам валюты я считал, что в моих советах, как экономиста, в ЦК не нуждаются, в организациях я не выступал по соображениям дисциплины и о своих разногласиях говорил лишь в приватных личных разговорах... Мне все больше казалось правильной такая линия поведения: если не согласен, пусть несогласие остается, не надо выступать и нарушать дисциплины, но нечего пытаться преодолеть разногласие подгонкой своего идейного багажа к партии...

Когда... я послал в ЦК заявление и просился на хозяйственную работу, я вскоре получил назначение в Наркомат легкой промышленности. Я понял это назначение в том смысле, что мне дается возможность принести пользу именно в хозяйственной области. При этом я упустил из вида, что дело не только в хозяйственной работе, что мне дается одновременно и определенный срок для идейного подтягивания к требованиям партии... Будучи больше экономистом, чем политиком, я слишком поздно понял (хотя не вчера и не в изоляторе), что в тех величайших трудностях, которые мы встречаем в нашем великом строительстве, ... партия не может позволить своим членам такой роскоши, как особые мнения, особые точки зрения в оценке положения... и вообще сколько-нибудь серьезную недисциплинированность в мыслях и чувствах. Особенно это относится к бывшим оппозиционерам, прошлое которых заставляет партию относиться к ним особенно осторожно и опасаться с их стороны всяких рецидивов... Моя ошибка... лежала, очевидно, в том, что я не мог понять диалектического процесса в изменениях в самом характере нашей диктатуры... и все время механически переносился к тому «как было при Ленине» (хотя и при Ленине я был в оппозиции и сознавал ошибки всегда с огромным опозданием)...

Сейчас, когда, я арестован, мне уже поздно писать в ЦК и вообще поздно формулировать подробно все, к чему я пришел. Могу сказать, что я похож на солдата, который был в армии, и когда эта армия ведет бой и он хочет сражаться в этой армии, его посадили в дисциплинарный батальон».

Признательные показания были получены следствием от ряда участников группы.

Так, на допросе 16 января 1933 г. Саминский М.З. признал себя виновным в том, что после досрочного освобождения из ссылки в связи с подачей заявления об отходе от оппозиции он продолжал встречаться с рядом бывших троцкистов, которые остались на своих старых позициях и продолжали вести подпольную работу. Он показал далее, что несмотря на то, что подал заявление о разрыве с троцкизмом, «по ряду вопросов проводимой партией политики... был не согласен». Это обстоятельство и привело его к тому, что, сталкиваясь с бывшими троцкистами и сам полностью не изжив остатки троцкизма, он по некоторым вопросам солидаризировался с ними. Перечислив всех троцкистов, с которыми он встречался, Саминский сообщил, что в ноябре 1932 г. он получил из ПП ОГПУ Московской области повестку о явке, о чем поставил в известность троцкиста Ножницкого. Ножницкий же ему сказал, что если в ОГПУ ему предложат сотрудничать, то нужно согласиться. Саминский дал ПП ОГПУ М[осковской] о[бласти] согласие на сотрудничество, однако о своих связях с троцкистами и солидарности с ними по ряду вопросов ничего не сообщил.

Допрошенный 25 января 1933 г. Ройтман Д.Л. показал:

«Я признаю себя виновным в том, что: 1) помимо своего желания дал возможность антисоветским и антипартийным элементам высказывать мне антипартийные и антисоветские настроения и, несмотря на возражения с моей стороны по поводу этих высказываний, по существу консолидироваться вокруг меня; 2) не сообщил об этих несомненно антисоветских и антипартийных элементах ни в ОГПУ, ни в парткомитет завода, дав тем самым им возможность подобные настроения передавать другим рабочим и служащим завода; 3) не разоблачил их открыто и тем самым на деле не доказал своего полного разрыва с контрреволюционным троцкизмом; 4) кроме всего этого я продолжал поддерживать связи с антипартийными элементами...».

Миримович Я.М. на допросе 10 февраля 1933 г. заявил, что, по его мнению, «встречи и разговоры с бывшими троцкистами о прошлой нелегальной деятельности, положении в стране по существу вели к сохранению себя в партии как определенную группу, связанную между собой по прошлой подпольной работе», и он их рассматривает «как зародыш новой подпольной фракционной работы».

Гаевский Д.С. на допросах 13 и 21 февраля 1933 года признал, что в 1927-1929 годах он был троцкистом и заявил: «Я знал, что я являюсь центром притяжения для некоторых людей, недовольных партией. Я этих людей не разоблачал. Зная о двурушничестве некоторых товарищей, я не принимал никаких мер к их разоблачению».

4 марта 1933 г. был допрошен Палатников Н.А. На поставленные ему следователем вопросы он ответил: «Признаю себя виновным в том, что после подачи заявления о разрыве с оппозицией, возвращения из ссылки и восстановления в правах члена партии я совершил ряд антипартийных контрреволюционных поступков, выразившихся в получении контрреволюционной литературы, контрреволюционной троцкистской информации и в сохранении связи с группой троцкистов-двурушников, возглавлявшейся И.Н. Смирновым. Существование последней и антипартийный характер ее мне были известны. Для меня совершенно ясно было из бесед с И.Н. Смирновым, что он стремится к объединению антипартийного порядка, что сторонники этой группы (Смирнова), питаясь антипартийными контрреволюционными сплетнями, слухами и литературой, культивируют силы, которые могут быть способны на новые наскоки на партию и т.п. Из бесед с Мягковой и другими троцкистами я знал о двурушничестве этой группы. Все это мной скрывалось от партии. Я признаю, что оказался рецидивистом-троцкистом, участником двурушнической группы Смирнова и других». Рассказав далее о своих встречах и беседах с троцкистами, о их «двурушническом поведении», Палатников заверил следствие в том, что подробные показания по существу его встреч с бывшими троцкистами и об их политическом лице, а равно об известной ему «антипартийной деятельности троцкистов-двурушников» он дает «дополнительно собственноручно». В заключение допроса он заявил: «Я считаю вполне правильным решительную борьбу партии с контрреволюционным троцкизмом и в особенности с двурушничеством, я не намерен слагать с себя ответственность за участие в этой антипартийной среде и готов любой ценой доказать партии, что я рву окончательно со всей этой грязной антипартийной обстановкой, в которую я завяз вследствие безусловной потери партийной большевистской нетерпимости к антипартийным проявлениям, что, видимо, является наследием моей прошлой борьбы с партией».

На последующих допросах 11, 13 и 23 марта и 5 апреля 1933 года Палатников дал развернутые показания о деятельности всех известных ему троцкистов, их «двурушническом поведении», формах и методах ведения ими фракционной борьбы против ВКП(б), о распространении «контрреволюционных инсинуаций и слухов» против Сталина.

Допрошенный 14 марта 1933 г. Лившиц Б.С. показал, что после своего возвращення из ссылки в Москву он встречался с троцкистами Смирновым И.Н., Палатниковым, Сафоновой, Мягковой Т., Тер-Ваганяном и другими. Никаких антипартийных разговоров с указанными лицами он не вел и ему неизвестно, чтобы у кого-либо из них были антипартийные настроения. Обнаруженные у него при аресте и обыске письма Троцкого и другие троцкистские документы он хранил в своем личном архиве «как исторические документы». Встречи его с перечисленными выше бывшими троцкистами носили личный характер. В отдельных практических вопросах политики партии у него были сомнения, но этими сомнениями он ни с кем из бывших троцкистов не делился. О неизбежности обострения борьбы оппозиции с партией он никогда никому не говорил.

Однако на следующем допросе 22 марта 1933 г. Лившиц отказался от своих прежних показаний и заявил: «Я решил дать совершенно откровенные показания. Принципиальность взяла верх над интеллигентским либерализмом... Со времени своего возвращения из ссылки я был насквозь пропитан традициями гнилого интеллигентского либерализма, которые я решил в себе победить. После возвращения моего из ссылки в Москву я узнал, что И.Н. Смирнов и его ближайшие единомышленники рассматривают свое заявленне как маневр и хотят сохранить свою фракционную группу».

Далее Лившиц показал, что он имел одну специальную беседу с И.Н. Смирновым по его инициативе, но тот, якобы, убедившись в том, что они стоят на разных позициях, «замял разговор по существу», после чего в его отношениях к Лившицу наступило «сильное охлаждение». До этого же Смирнов в присутствии Лившица якобы два раза «рассказывал содержание наиболее важных статей «бюллетеня оппозиции» Троцкого».

О своих идейных колебаниях Лившиц показал следущее:

«За последнее время, примерно в середине 1932 г., во мне начали зарождаться некоторые сомнения в правильности политики партии в связи с ухудшившимся положением в стране. В отдельных частных разговорах даже с членами партии, не бывшими троцкистами, я как-то говорил, что «мы, видимо, слишком пограбили мужика и в особенности колхозы», но я не видел другой линии, которую мог бы противопоставить линии партии.

Однажды я в таком духе сказал и бывшей троцкистке Т. Мягковой. Мягкова в ответ на это заявила, что следовало бы собраться группой и обсудить. Я ничего не ответил, дав понять, что на путь групповщины и фракционности я снова не вступлю. Мягкова своего предложения не возобновила.

Кроме таких отдельных отрывочных критических замечаний, я ни разу нигде подробно не говорил об этом. Последняя речь Сталина на Пленуме ЦК в начале января, в которой он заявил, что в дальнейшем прекратится проводившееся прежде «подхлестывание» страны, меня полностью удовлетворила, и я мог поэтому... уверенно сказать, что у меня нет разногласий с партией.

Заканчивая, я хочу еще раз подчеркнуть: я не троцкист и не двурушник. Я пропитан либерализмом, что превратило меня в укрывателя двурушников. Я хочу это изжить».

На последующем допросе 13 апреля 1933 г. Лившиц признал, что после восстановления его в правах члена партии он совершил антипартийный поступок, выразившийся в том, что «зная о существовании к[онтр]р[еволюционной] группы троцкистов-двурушников, возглавляемой Н.И. Смирновым», он не сообщил о ней в соответствующие руководящие партийные и советские инстанции и тем самым скрыл от партии существование группы, антипартийный характер которой был ему известен. Лившиц заявил, что в феврале 1930 г. ему стало известно, что И.Н. Смирнов стремится сохранить группу бывших троцкистов с антипартийной двурушнической целью и что не только И.Н. Смирнов, но и приближенные к нему бывшие троцкисты Т. Мягкова, Сафонова и другие «считали необходимым сохранить троцкистские кадры для возобновления борьбы со всей партией и ее руководством в момент, когда перед партией и советским государством возникнут какие-либо затруднения. Группа И.Н. Смирнова считала линию партии на развернутое социалистическое наступление недолговечной, исходя из троцкистской «теории зигзагов». Статью тов. Сталина «Головокружение от успехов» группа И.Н. Смирнова расценивала в свое время как симптом намечающегося поворота линии партии вправо...». Лившиц показал далее, что он «пришел к выводу», что И.Н. Смирнов относился враждебно к партии и ее руководству. Эта враждебность выражалась «в распространении клеветнической информации и к[онтр]р[еволюционных] сплетен с целью дискредитации руководства партии. Сам И.Н. Смирнов... распустил сплетню о имеющихся якобы разногласиях в составе Политбюро...».

17 апреля 1933 г. Лившиц признал себя виновным в том, что скрыл от партии и не сообщил в соответствующие советские органы контрреволюционные настроения и враждебное отношение к партии и ее руководству Старосельского Я.В., с которым он познакомился на похоронах бывшего троцкиста Красного. Он признал себя виновным также в том, что скрыл от партии и Советской власти, что Старосельский является соучастником нелегальной контрреволюционной организации так называемых «марксистов-ленинцев», от которого узнал о существовании антипартийного документа «марксистов-ленинцев» .

В заключение Лившиц заявил: «Мои преступления перед партией и Советской властью после моего возвращения из ссылки и восстановления меня в правах члена партии заключаются в том, что: 1) я не порвал всех связей с теми бывшими троцкистами, которые сохранили контрреволюционные антипартийные настроения и пришли в ряды партии с двурушнической целью; 2) я знал об этих их настроениях и о существовании контрреволюционной группы троцкистов-двурушников, возглавляемой И.Н. Смирновым, и скрыл это от партии; 3) я знал о контрреволюционных настроениях Старосельского и о том, что он был соучастником контрреволюционной антисоветской группы так называемых «марксистов-ленинцев» и скрыл это от партии и от Советской власти. Я готов любой ценой и в любой обстановке доказать свою преданность партии и пролетарскому государству и заслужить снова то партийное доверие, которым я пользовался в былые годы...

Дополнительно признаю себя виновным в том, что, узнав о существовании антипартийного контрреволюционного документа «марксистов-ленинцев», я не сообщил в руководящие партийные инстанции и ОГПУ об этом, предположив, что это уже им известно, и тем самым скрыл это от партии и «пролетарского государства».

Допрошенный 28 марта 1933 г. Епихин С.С. признал себя виновным в том, что после подачи заявления о разрыве с оппозицией и восстановления его в рядах партии он «совершил антипартийный поступок, выразившийся в следующем: зная о существовании к[онтр]р[еволюционной] группы троцкистов-двурушников во главе с И.Н. Смирновым... скрыл это от партии, не сообщил руководящим партийным инстанциям и тем самым совершил тяжелое преступление перед партией и пролетарским государством».

Полностью или частично признали себя виновными в предъявленных им обвинениях также Столова Ф.Д., Венцкус П.Я., Симбирский А.-Н.Е., Югов М.С., Краскина Е.И., Смирнова О.И., Литвинов В.А., Белевич И.П., Селиверстов П.Ф., Ножницкий Г.О., Поляков В.М., Охотников Я.О. и другие.

Некоторые обвиняемые, оставаясь на прежних идейных позициях, отказались давать какие-либо показания следствию.

Так, Довжик Э.Б. на допросе 27 января 1933 г. заявила: «Я по-прежнему остаюсь убежденной троцкисткой. Отказываюсь от всяких показаний...».

5 февраля 1933 г. она подтвердила ранее сказанное: «От своих троцкистских взглядов я не отказалась. Никаких показаний о своей работе давать не желаю».

Сафонова А.Н., допрошенная 30 марта 1933 года, показала:

«После возвращения из изолятора встречалась со многими бывшими троцкистами... О своих беседах и разговорах с бывшими троцкистами не считаю нужным ответить».

Левитан Г.Н. и Сахновский Р.Н. на вопрос следователя, считают ли они «троцкизм в прошлом и настоящем контрреволюционным», отвечать отказались, а на все другие вопросы не сочли нужным давать ответы.

Допрошенные в процессе предварительного следствия Константинов А.А., Мягкова Т.И., Аршавский З.Г., Уфимцев Н.И., Грюнштейн К.И., Садовская Л.Я., Беляев М.А., Любич А.С., Николаев Н.И., Блискавицкий Н.М., Гринченко М.Л., Бронштейн Л.И., Голодец М.И., Баранов Р.И., Алтаев Я.Ю., Беспалов М.С., Васильев М.П., Дмитриев М.П., Зельцер М.Г., Козловский Ч.М., Красавин М.И., Малеев И.А., Невжинский А.А., Шрейбер Л.Н., Попов В.Ф., Эстерман И.С. и другие, не признавая себя виновными, заявили, что у них не было разногласий с генеральной линией ВКП(б), но они сомневались в правильности некоторых мероприятий партии и своими сомнениями делились со своими товарищами – бывшими троцкистами, не считая это преступлением.

Решительно отвергли предъявленные им обвинения Гинзбург Л.Г., Рафаил Р.Б., Яцек В.К., Вержбловский Д.В., Глузкина А.А., Болотников С.О., Летунов В.В., Оганезов А.В., Голодец М.Г., Глан-Глобус В.Б., Фрид М.Я., Сенатская Е.М., Соркина М.Р., Хотимская Л.С., Штейнберг Е.Г., Радин И.С., Шур Р.И., Рабинсон С.Г., Зильберштейн Б.М., Иванов М.Н., Аусем В.X., Грубина А.В., Полонский С.М., Танхилевич А.М., Липенсон С.М.

Так, Глан-Глобус В.Б. 5 января 1933 г. отказался подписать предъявленное ему постановление об избрании меры пресечения и предъявлении обвинения, в котором указывалось, что он, «подав заявление о разрыве с троцкизмом, остался на прежних позициях, продолжал борьбу с Соввластью путем к[онтр]р[еволюционной] агитации, сплочения антисоветских сил, читки и распространения к[онтр]р[еволюционной] литературы».

Будучи допрошенной 16 января 1933 г., Соркина М.Р. показала: «После своего отхода от оппозиции я никакой подпольной работы не вела, ни с кем из членов подпольной троцкистской организации не встречалась, их документы не читала и жизнью этой организации не интересовалась».

Глузкина А.А. на допросе 17 января 1933 г. заявила, что ее арест ничем не обоснован. Никакой подпольной работы в троцкистской подпольной организации она не вела, продолжала встречаться со своими близкими товарищами: Смирновым И.Н., Мрачковским, Симашко А.П., Уфимцевым Н.И., Рафаилом (Фарбманом), Яцеком В., Сахновской Миррой, но они от троцкистской оппозиции отошли и все за исключением Яцека в партии восстановлены. Никаких разговоров на оппозиционные темы она с этими товарищами не вела. Никакой оргработы ни она, ни эти товарищи не вели.

Штейнберг Е.Г. 17 января 1933 г. на вопрос следователя о принадлежности ее к троцкистской организации ответила: «В троцкистской организации я никогда не состояла и не состою».

На допросе 17 января 1933 г. Сенатская Е.М. показала: «В троцкистской оппозиции я никогда не состояла... Никакого заявления об отходе от оппозиции я... вообще никогда не писала и писать не могла, т.к. я в таковой не состояла и ко всем оппозициям отношусь отрицательно».

Хотимская Л.С. 26 января 1933 г. заявила следователю:

«Я стою вне политики, вследствие этого политическими делами не занималась и не занимаюсь».

Фрид М.Я. 28 января 1933 г. на предъявленном ему постановлении о привлечении в качестве обвиняемого и об избрании меры пресечения, в котором указывалось, что он, «состоя в к[онтр]р[еволюционной] троцкистской группировке, проводил организационную работу по налаживанию и усилению связей для подпольной работы», написал: «С предъявленным обвинением не согласен, виновным себя не признаю».

Голодец М.Г., ознакомившись с предъявленным ему 27 февраля 1933 г. постановлением об избрании меры пресечения и предъявлении обвинения, в котором было записано, что он «имеющимися в деле данными достаточно изобличается в участии в к[онтр]р[еволюционной] троцкистской группе троцкистов-двурушников, ставившей себе целью возглавить к[онтр]р[еволюционное] движение против Соввласти и в ведении пропаганды, направленной к подрыву пролетарской диктатуры», сделал на этом документе следующую запись: «С означенным постановлением не согласен, ибо оно абсолютно не соответствует действительному положению ввиду того, что: 1) ни в какой к[онтр]р[еволюционной] троцкистской организации не состоял и не участвовал (с троцкизмом и троцкистами окончательно и бесповоротно порвал); 2) в своей работе до конца оставался верным линии партии».

Протоколы допросов Танхилевич О.М., Чаговского А.Д., Яичникова А.Л., Кузьмина М.К., Фишмана Б.Н. и Переверзева П.В. в уголовном деле отсутствуют.

В качестве вещественных доказательств к делу приобщены изъятые у арестованных письма Троцкого Х.Г. Раковскому и Н.Н. Смирнову из Алма-Аты за 1928 год на 17 листах. К делу также приобщены личные документы и переписка обвиняемых, а также акты комиссии НКВД и Прокуратуры СССР за 1939 год об уничтожении документов, фотографий, книг, рукописей и т.д., изъятых при обыске и аресте на квартирах осужденных лиц, «как не имеющих отношения к делу и не представляющих ценности».

Постановлением Особого совещания при Коллегии ОГПУ от 16 января 1933 года на основании ст. 58-10 УК РСФСР (антисоветская агитация):

1. Преображенский Евгений Алексеевич,

2. Тер-Ваганян Вагаршак Арутюнович – высланы в Казахстан сроком на 3 года.

Постановлением Особого совещания при Коллегии ОГПУ от 4 февраля 1933 года на основании ст. 58-10 УК РСФСР:

1. Саминский Моня Залманович – заключен в исправительно-трудовой лагерь сроком на 3 года;

2. Зельцер Мирра Григорьевна,

3. Меклер Наум Иосифович,

4. Хотимская Любовь Самуиловна – высланы в Западно-Сибирский край сроком на 3 года;

5. Краскина Елизавета Исидоровна – выслана в Северный край сроком на 3 года;

6. Фрид Моисей Яковлевич – выслан в Казахстан сроком на 3 года;

7. Соркина Мария Рафаиловна – выслана в г. Оренбург сроком на 3 года;

8. Ауссем Владимир Христианович – выслан в г. Астрахань сроком на 3 года;

9. Штейнберг Елена Григорьевна – лишена права проживания в Московской, Ленинградской, Харьковской, Киевской, Одесской областях, Северо-Кавказском крае и Дагестане с прикреплением к определенному месту жительства сроком на 3 года.

Постановлением Особого совещания при Коллегии ОГПУ от 4 апреля 1933 года на основании ст. 58-10 УК РСФСР:

1. Константинов Андрей Андреевич,

2. Смирнова Ольга Ивановна,

3. Васильев Михаил Петрович,

4. Левитан Гутман Нафтольевич,

5. Садовский Лазарь Яковлевич,

6. Иванов Михаил Николаевич,

7. Лощенов Иван Иванович,

8. Охотников Яков Осипович,

9. Малеев Игорь Александрович,

10. Сахновский Рафаил Натанович – заключены в места лишения свободы сроком на 3 года;

11. Белевич Иосиф Петрович – заключен в исправительно-трудовой лагерь сроком на 3 года;

12. Сафонова Александра Николаевна,

13. Голодец Моисей Гилярдович – высланы в Среднюю Азию сроком на 3 года;

14. Шур Раиса Иосифовна,

15. Фишман Борис Наумович – высланы в Казахстан сроком на 3 года;

16. Козловский Чеслав Мечиславович,

17. Беспалов Михаил Семенович,

18. Столова Фрида Давыдовна – высланы в Башкирию сроком на 3 года.

Постановлением Коллегии ОГПУ от 16 апреля 1933 года на основании ст. 58-10 УК РСФСР:

1. Смирнов Иван Никитич,

2. Рафаил (Фарбман) Рафаил Борисович, – заключены в места лишения свободы сроком на 5 лет;

3. Беляев Матвей Александрович,

4. Николаев (Бесчетвертных) Николай Ильич,

5. Аршавский Зиновий Григорьевич,

6. Гринченко Матвей Львович,

7. Бронштейн Лев Иосифович,

8. Болотников Семен Осипович,

9. Лавут Мария Самойловна,

10. Липензон Семен Матвеевич,

11. Лившиц Борис Соломонович,

12. Гаевский Дмитрий Семенович,

13. Радин (3ингерман) Исаак Соломонович,

14. Югов Михаил Семенович,

15. Шабион Александр Михайлович,

16. Гинзбург Лев Григорьевич,

17. Блискавицкий Ной Маркович,

18. Уфимцев Николай Иванович,

19. Зильберштейн Борис Моисеевич,

20. Поляков Вениамин Моисеевич,

21. Ножницкий Григорий Осипович,

22. Яцек Владимир Куприянович,

23. Мягкова Татьяна Ивановна,

24. Глан-Глобус Вениамин Борисович,

25. Оганесов Ашот Вартазарович,

26. Вержбловский Дмитрий Владимирович,

27. Венцкус Павел Ипполитович – заключены в места лишения свободы сроком на 3 года;

28. Ройтман Давид Лазаревич – заключен в исправительно-трудовой лагерь сроком на 3 года;

29. Шрейбер Леонид Николаевич,

30. Любич Абрам Семенович – высланы в Западно-Сибирский край сроком на 3 года;

31. Алтаев Яков Юльевич,

32. Палатников Наум Абрамович,

33. Летунов Валериан Васильевич,

34. Симбирский Абрам-Николай Ефимович – высланы в Восточно-Сибирский край сроком на 3 года;

35. Чаговский Арон Давидович,

36. Окуджава Николай Степанович,

37. Баранов Рувим Исаакович – высланы в Северный край сроком на 3 года;

38. Ивашкин Василий Васильевич – выслан в Нижне-Волжский край сроком на 3 года;

39. Миримович Яков Михайлович,

40.Грюнштейн Карл Иванович,

41. Глузкина Анна Аркадьевна – высланы в Среднюю Азию сроком на 3 года;

42. Красавин Михаил Ильич,

43. Епихин Сергей Сергеевич,

44. Попов Василий Филиппович,

45. Эстерман Исаак Семенович,

46. Литвинов Василий Акакиевич,

47. Танхилевич Ольга Марковна – высланы в Казахстан сроком на 3 года;

48. Селиверстов Прохор Филиппович – выслан в Башкирию сроком на 3 года;

49. Рабинсон Самуил Григорьевич – выслан в г. Вятку сроком на 3 года;

50. Невжинский Александр Алексеевич,

51. Сенатская Елизавета Михайловна – выланы в г. Оренбург сроком на 3 года;

52. Довжик Эсфирь Борисовна – выслана в г. Йошкар-Ола сроком на 3 года;

53. Грубина Анна Владимировна – лишена права проживания в 12 пунктах Уральской области сроком на 3 года.

Постановлением Особого совещания при Коллегии ОГПУ от 28 мая 1933 года на основании ст. 58-10 УК РСФСР – Дмитриев Михаил Павлович выслан в Восточно-Сибирский край сроком на 3 года.

Постановлением Коллегии ОГПУ от 10 сентября 1933 года на основании ст. 58-10 УК РСФСР:

1. Яичников Анатолий Леонтьевич – заключен в места лишения свободы сроком на 3 года;

2. Кузьмин Михаил Константинович – выслан в Среднюю Азию сроком на 3 года;

3. Толмачева Милица Ивановна – выслана в Казахстан сроком на 3 года;

4. Полонский Семен Меерович – выслан в г. Оренбург сроком на 3 года.

Постановлением Особого совещания при Коллегии ОГПУ от 29 октября 1933 года на основании ст. 58-10 УК РСФСР Танхилевич Алиса Марковна – выслана в Башкирию сроком на 3 года.

Судебного решения в отношении Переверзева Петра Владимировича в деле нет. В КГБ-МВД данных о его судимости за 1933 и последующие годы не имеется.

Таким образом, из 88 осужденных по делу так называемой «контрреволюционной троцкистской группы Смирнова И.Н., Тер-Ваганяна В.А., Преображенского Е.А. и других» приговорены:

к лишению свободы сроком на 5 лет – 2 человека;

к лишению свободы сроком на 3 года – 39 человек;

к высылке сроком на 3 года – 45 человек;

к запрещению проживания в отдельных местностях и прикреплению к определенному месту жительства сроком на 3 года – 2 человека.

Следствие по делу группы Смирнова проведено с грубейшими нарушениями норм уголовно-процессуального закона. Все обвиняемые были арестованы без санкции прокурора. Обвинительное заключение было составлено СПО ОГПУ 31 марта 1933 года только в отношении 82 обвиняемых из 89, привлекавшихся по делу, причем 11 из них к этому времени уже были осуждены Особым совещанием при Коллегии ОГПУ 16 января и 4 февраля 1933 года. Большинство обвиняемых были допрошены по 1-2 раза, а 6 человек (Танхилевич О.М., Чаговский А.Д., Яичников А.Л., Кузьмин М.К., Фишман Б.Н. и Переверзев П.В.) вообще ни разу не допрашивались (в уголовном деле протоколов их допросов нет, а имеются лишь заполненные на них анкеты арестованных). Некоторые из привлеченных по делу лица допрашивались уже после того, как в отношении их были вынесены решения Особого совещания при Коллегии ОГПУ и Коллегии ОГПУ. Так, Преображенский Е.А. был допрошен 17 января (осужден 16 января); Лившиц Б.С. последний раз допрашивался 17 апреля (осужден 16 апреля); Гринченко М.Л. был допрошен 27 августа (осужден 16 апреля). Многие постановления о привлечении лиц в качестве обвиняемых выносились в нарушение всяких процессуальных норм. Так, Смирнов И.Н. был осужден 16 апреля, постановление о привлечении его в качестве обвиняемого подписано 18 апреля, а объявлено ему 22 апреля. Преображенскому Е.А. и Тер-Ваганяну В.А. постановление о привлечении их в качестве обвиняемых вообще не предъявлялось. Константинов А.А. осужден 4 апреля, а постановление объявлено ему спустя 5 дней – 9 апреля. В отношении Гаевского Д.С. постановление вынесено в январе (дата не указана), а объявлено ему только 16 марта. Переверзеву П.В. постановление о привлечении его в качестве обвиняемого не объявлялось и никакого решения по его делу вообще не выносилось.

В 1956-1988 годах некоторые лица, привлеченные к уголовной ответственности в 1933 году по делу так называемой «контрреволюционной троцкистской группы Смирнова И.Н., Тер-Ваганяна В.А., Преображенского Е.А. и других», были реабилитированы.

Определением Судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда СССР от 18 августа 1956 г. постановление Особого совещания при Коллегии ОГПУ от 4 февраля 1933 г. в отношении Соркиной М.Р. отменено и дело прекращено за недоказанностью обвинения.

Определением Судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда СССР от 31 октября 1956 г. постановление Коллегии ОГПУ от 16 апреля 1933 г. в отношении Зильберштейна Б.М. отменено и дело прекращено за отсутствием состава преступления.

Определением Судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда СССР от 6 марта 1957 года постановление Особого совещания при Коллегии ОГПУ от 4 апреля 1933 г. в отношении Беспалова М.С., постановление Коллегии ОГПУ от 16 апреля 1933 г. в отношении Танхилевич А.М. и Блискавицкого Н.М. и постановление Особого совещания при Коллегии ОГПУ от 29 октября 1933 г. в отношении Танхилевич А.М. отменены и дела на них прекращены за недоказанностью обвинения.

Определением Судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда РСФСР от 22 февраля 1958 г. постановление Особого совещания при Коллегии ОГПУ от 4 апреля 1933 г. в отношении Иванова М.Н. отменено и дело прекращено за отсутствием состава преступления.

Определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 5 июня 1958 г. постановление Особого совещания при Коллегии ОГПУ от 4 апреля 1933 г. в отношении Охотникова Я.О. отменено и дело прекращено за отсутствием состава преступления.

Определением Судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда РСФСР от 23 августа 1958 г. постановление Особого совещания при Коллегии ОГПУ от 4 апреля 1933 г. в отношении Шур Р.И. отменено и дело прекращено за отсутствием состава преступления.

Определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 8 марта 1960 г. постановление Коллегии ОГПУ от 16 апреля 1933 г. в отношении Югова М.С. и Радина (Зингермана) И.С., а также постановление Особого совещания при Коллегии ОГПУ от 4 февраля 1933 г. в отношении Хотимской Л.С. отменены и дела на них прекращены за отсутствием состава преступления.

Определением Судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда РСФСР от 10 сентября 1962 г. постановление Коллегии ОГПУ от 16 апреля 1933 г. в отношении Алтаева Я.Ю. отменено и дело прекращено за недоказанностью обвинения.

Определением Судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда РСФСР от 9 февраля 1963 г. постановление Коллегии ОГПУ от 16 апреля 1933 г. в отношении Попова В.Ф. отменено и дело прекращено за недоказанностью обвинения.

Определением Судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда РСФСР от 6 июля 1963 г. постановление Коллегии ОГПУ от 10 сентября 1933 г. в отношении Яичникова А.Л. отменено и дело прекращено за отсутствием состава преступления.

Постановлением Президиума Верховного суда РСФСР от 9 октября 1963 г. постановление Коллегии ОГПУ от 16 апреля 1933 г. в отношении Ройтмана Д.Л. отменено и дело прекращено за отсутствием состава преступления.

Постановлением Президиума Московского городского суда от 30 декабря 1954 г. постановление Коллегии ОГПУ от 10 сентября 1933 г. в отношении Кузьмина М.К. отменено и дело прекращено за отсутствием состава преступления.

Постановлением Президиума Московского городского суда от 30 декабря 1965 г. постановление Особого совещания при Коллегии ОГПУ от 4 апреля 1933 г. в отношении Малеева И.А. отменено и дело прекращено за отсутствием состава преступления.

Определениями Военной коллегии Верховного суда СССР от 7 июня 1988 г. постановление Особого совещания при Коллегии ОГПУ от 16 января 1933 г. в отношении Тер-Ваганяна В.А., постановление Особого совещания при Коллегии ОГПУ от 4 апреля 1933 г. в отношении Козловского И.М. и постановление Коллегии ОГПУ от 16 апреля 1933 г. в отношении Довжик Э.Б., Чаговского А.Д. и Эстермана И.С. отменены и дела на них прекращены за отсутствием состава преступления.

Определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 9 июня 1988 г. постановление Коллегии ОГПУ от 16 апреля 1933 г. в отношении Смирнова И.Н. отменено и дело прекращено за отсутствием состава преступления.

6-7 апреля 1989 г. реабилитированы на основании ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 г. «О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место в период 30-40-х и начала 50-х годов» следующие лица: Аршавский З.Г., Аусем В.Х., Баранов Р.И., Белевич П.Н., Беляев М.А., Болотников С.О., Бронштейн Л.И., Васильев М.П., Венцкус П.И., Вержбловский Д.В., Гаевский Д.С., Гинзбург А.М., Глан-Глобус В.Б., Глузкина А.А., Голодец М.Г., Гринченко М.Л., Грубина А.В., Грюнштейн К.И., Дмитриев М.П., Епихин С.С., Зельцер-Рохкина М.Г., Ивашкин В.В., Константинов А.А., Красавин М.И., Краскина Е.И., Лавут М.С., Левитан Г.Н., Летунов В.В., Лившиц Б.С., Липензон (Липенсон) С.М., Литвинов В.А., Лощенов И.И., Любич А.С., Меклер И.И., Миримович Я.М., Мягкова Т.И., Невжинский А.А., Николаев (Бесчетвертных) Н.И., Ножницкий Г.О., Оганесов А.В., Окуджава Н.С., Палатников Н.А., Полонский С.М., Поляков В.М., Преображенский Е.А., Рабинсон С.Г., Рафаил (Фарбман) Р.Б., Садовский Л.Я., Саминский М.З., Сафонова А.Н., Сахновский Р.Н., Селиверстов П.Ф., Сенатская Е.М., Симбирский А.-Н.Е., Смирнова О.И., Столова Ф.Д., Толмачева М.И., Уфимцев Н.И. , Фишман Б.Н., Фрид М.Я., Шабион А.М., Штейнберг Е.Г., Шрейбер Л.Н., Яцек В.К.

Таким образом, все 88 человек, осужденные в 1933 г. по делу так называемой «контрреволюционной троцкистской группы Смирнова И.Н., Тер-Ваганяна В.А., Преображенского Е.А. и других», в настоящее время реабилитированы.

В. Крючков, А. Сухарев

РГАНИ. Ф. 107. Оп. 1. Д. 46. Л. 1-35. Подлинник. Машинопись.

№ 13.10

[Приложение к протоколу № 11]

[Справка ГПУ при СА и ВМФ и ИМЛ при ЦК КПСС] «О так называемой «внутриармейской оппозиции 1928 года»

Упоминания о «внутриармейской оппозиции 1928 года» трудно найти сегодня даже в военных энциклопедических справочниках, а когда о ней и говорится в научной или в мемуарной литературе, то обычно лишь в самой общей форме. Но еше 50 лет назад отношение к этой так называемой оппозиции особо отмечалось в служебных характеристиках и автобиографиях командиров и политработников Красной Армии, во многом определяя судьбы людей, их служебную карьеру, саму возможность пребывания в рядах армии, а также право на членство в партии, да и на саму жизнь. Реалии сегодняшнего дня настоятельно требуют вернуться к вопросу о «внутриармейской оппозиции 1928 года» или, как ее стали называть во второй половине 30-х годов, «антипартийной армейской белорусско-толмачевской группировке», с тем, чтобы восстановить историческую правду и справедливость.

Вторая половина 20-х годов – сложный и противоречивый период в жизни страны и ее армии. Тяжело поднимаясь из руин, советская страна ввиду прямых угроз мирового империализма вынуждена была значительную часть средств выделять на нужды военного строительства. «Реорганизация Красной Армии, предпринятая в 1924 году М.В. Фрунзе и имевшая своей целью приспособление армейского организма к работе в условиях мирного времени, была завершена в основных чертах уже к XIV съезду партии, т.е. к исходу 1925 года», – отмечалось в отчете ПУРа XV съезду ВКП(б) . Советское государство вплотную приступило к выполнению важнейшей задачи в области военного строительства – укреплению обороноспособности страны. По мнению Реввоенсовета СССР, начальным этапом в выполнении этой задачи стал 1928 год .

К 1927 году были созданы определенные материальные условия, позволившие начать перестройку армии и флота. Войска начали получать новое вооружение и технику, созданные на отечественных заводах. Увеличение военного бюджета с 420 млн. руб. в 1924-25 гг. до 634 млн. руб. в 1926-27 гг. позволило несколько улучшить крайне тяжелые социально-бытовые условия военнослужащих. Калорийность питания красноармейцев поднялась с 3099 кал. в 1924 г. до 3242 кал. в 1927 г. (при норме 3600 кал.) , улучшилась обмундированность армии. Было не намного повышено денежное довольствие командирскому составу. Изменился в сторону улучшения и социальный состав командно-политических кадров и красноармейцев. Проводились мероприятия, позволившие не только стабилизировать обстановку, но и укрепить положительную тенденцию развития и совершенствования советских вооруженных сил.

Однако, несмотря на положительные сдвиги в деле укрепления обороноспособности страны, в жизни армии и флота определилась и тенденция к снижению воинской дисциплины, росту служебных проступков красноармейцев, пьянства в среде командно-политического состава. Широкое распространение в практике армейской жизни получило очковтирательство, фельдфебельщина, муштра. Наметился отрыв части начсостава от красноармейской массы. Бюрократические извращения становились все большим бичом в работе военного и политического аппарата армии. Особую тревогу вызывали служебные трения и ненормальности в отношениях между отдельными командирами и политработниками, обострившиеся после перехода армии к единоначалию.

Все это накладывало свой отпечаток на политико-моральное состояние армии и флота, отрицательно сказывалось на качестве боевой и политической подготовки. О наличии негативных явлений в армии говорилось на состоявшихся в 1926-1927 годах партийных конференциях всех военных округов, на 2-м Всеармейском совещании секретарей ячеек ВКП(б), проходившем 27-31 марта 1928 года, на февральском и июньском (1928 г.) совещаниях Реввоенсовета СССР . Однако для практического их устранения предпринимались лишь робкие шаги, что не могло не тревожить партию, армейскую общественность.

Во многом такое состояние объяснялось отсутствием единомыслия в рядах начсостава, прежде всего командиров, политработников, партийных организаций. Как известно, одним из кардинальных вопросов строительства Красной Армии и Флота был в то время вопрос претворения в практику армейской жизни курса партии на введение единоначалия.

Теоретически этот вопрос был поставлен и решен еще в годы иностранной интервенции и гражданской войны. В 1920 г., выступая на Ш Всероссийском съезде Советов, В.И. Ленин говорил, что опыт строительства Красной Армии «прошел, закономерно развиваясь, от случайностей, расплывчатой коллегиальности через коллегиальность, возведенную в систему организации, проникающей все учреждения армии, и теперь, как общая тенденция, подошел к единоначалию, как единственно правильной постановке работы» . Практически этот вопрос был поставлен в силу ряда обстоятельств лишь в середине 20-х годов.

Центральный Комитет партии уделял данному вопросу важное внимание. 28 июля 1924 г. было принято постановление ЦК РКП(б) о переходе армии к единоначалию. В ноябре того же года пленум Реввоенсовета утвердил «Инструкцию о практическом осуществлении единоначалия в Красной Армии и Флоте», введенную соответствующей директивой от 12 января 1925 г. Однако на практике назначения на должности командиров-единоначальников получили распространение после рассмотрения данного вопроса на Секретариате ЦК 2 марта 1925 г. Проект циркуляра об единоначалии в Красной Армии, разработанный Политическим управлением, докладывал заместитель начальника управления М.М. Ланда. Секретариат ЦК РКП(б) постановил: «Утвердить предложенный ПУРом проект циркуляра об единоначалии в Красной Армии, поручив т. Андрееву окончательное редактирование и подпись циркуляра» . 6 марта 1925 г. циркуляр был опубликован в печати и известен в настоящее время как письмо ЦК партии «О единоначалии в Красной Армии» .

Согласно приказа РВС, изданного в марте, вначале единоначалие осуществлялось в двух формах: если командир был коммунист, в его лице совмещались функции строевые, административно-хозяйственные и партийно-политического руководства; в остальных случаях – командир выполнял оперативно-строевые, административные и хозяйственные функции, а комиссар руководил политической и партийной работой в части и отвечал за ее политико-моральное состояние.

30 июля 1925 года приказом РВС СССР было введено в действие «Временное положение о военных комиссарах Красной Армии и Красного Флота».

Однако ни один из этих документов не давал четких установок по обеспечению активного участия командного состава в проведении политико-воспитательнй работы, разграничения функций командира, комиссара и помполита. Эти вопросы поэтому активно поднимались на партийных конференциях военных округов, соединений осенью 1926 и 1927 г.

Состоявшееся 11-14 января 1927 г. в Политическом управлении РККА совещание начальников политуправлений округов и флотов в постановлении «О единоначалии в Красной Армии и Флоте» отметило, что практика проведения единоначалия за последние два года целиком и полностью подтвердила правильность директивы РВС 1924 г. Оно предложило освободить весь комсостав от еще сохранившихся остатков политического контроля комиссаров и рекомендовало установить, что командир, член партии, удовлетворяющий требованиям партийного стажа, должен являться руководителем части и в партийно-политическом отношении .

Надо сказать, такая постановка вопроса вызывала во многих частях и подразделениях армии непонимание . Большая группа преподавателей и слушателей Военно-политической академии им. Толмачева также считала данное указание неверным. 27 января 1927 г. начальник академии Я.Л. Берман обратился с письмом к начальнику ПУРа А.С. Бубнову. В нем отмечалось, что положение постановления о ликвидации комиссарского института как контрольно-политического органа и о необходимости расширения единоначалия, «...неправильно ставит вопрос о партруководстве в Красной Армии: 1. потому что неправильно продолжает реформу 1924 года; 2. потому что она неправильно разрешает вопрос о полноте власти для командира-партийца, выдвигая положения, что полнота власти имеется только в случае сосредоточения в руках командира и функций партийного руководства; 3. потому что снижением требований к партруководителю оно тем самым снижает значение партийного руководства».

«По этим основаниям, – продолжал Я.Л. Берман, – я считаю, что проведение данного постановления в жизнь неизбежно связано: 1. со снижением роли партийного руководства в Красной Армии; 2. перенесением методов командования на линию партийного руководства; 3. прецедентом для столкновений единоначальника с секретарем коллектива, в особенности в условиях отбора, улучшения состава последних и роста парторганизации. Возможно даже распространение высказанной в 24 году тов. Седякиным точки зрения, что партийная организация мешает командиру; 4. упадническими настроениями у беспартийного комсостава, ввиду того, что у него может воспитываться сознание неуверенности своего положения в Красной Армии, как неспособного олицетворять ту полноту власти в части, которую должен иметь командир; 5. упадочными настроениями у политсостава, в связи с неуверенностью своего положения» .

Учитывая важность проблемы и разные точки зрения на ее решение, этот вопрос был вынесен также на Политбюро ЦК ВКП(б). На заседании Политбюро ЦК, состоявшемся 12 мая 1927 года, было выражено согласие с предложениями РВС и ПУРа о необходимости дальнейшего расширения единоначалия. Вместе с тем, в постановлении Политбюро ЦК подчеркивалось, что все руководство партийной работой в Красной Армии и Флоте осуществляется Политуправлением РККА как военным отделом Центрального Комитета партии. Свои функции ПУР выполняет через назначаемые им политотделы, военкомов и выбираемые на соответствующих армейских конференциях партийные комиссии. Такая практика была в дальнейшем закреплена в инструкции ячейками ВКП(б) в Красной Армии (на мирное время), утвержденной ЦК ВКП(б) 1 ноября 1928 г.

Отмечалось также, что расширение и углубление режима единоначалия должно проходить при непременном укреплении партийных организаций и политического аппарата Красной Армии и Флота. «Упрощенство» в подходе разрешения вопросов партийного руководства армии, говорилось в постановлении, свидетельствовало о непонимании сущности Красной Армии.

Согласно новым требованиям, командный состав высвобождался от еще сохранявшегося воздействия института комиссаров с возложением на командира всей полноты ответственности за политико-моральное состояние части. Должность комиссара части заменялась должностью помощника командира по политической части, в строевом и административном отношении подчиненной непосредственно командиру подразделения, а в партийно-политическом отношении – вышестоящему политоргану. Но и такое положение не снимало вопроса о регламентации отношений командиров, помполитов, роли партийных организаций и политорганов в жизни армии и флота, требовало выработки особых инструкций и разъяснений.

В этих условиях, как отмечал ПУР, многие командиры «не сумели достаточно правильно построить свои взаимоотношения с партполитаппаратом и помполитами, зачастую обходя их в руководстве частью, недооценивая значения и роли политаппарата». Порой они отмечали необходимость любой коллегиальности, стремились «подмять под себя» не только политорганы, помполитов, но и партийные организации частей.

Недооценка партполитработы была в ту пору присуща даже зрелым командирам, например, прославленному в будущем полководцу Г.К. Жукову. Будучи одним из первых командиров-единоначальников полка в Белорусском военном округе, Г.К. Жуков, как говорится в одном из архивных документов, путем угрозы «заставил партийное бюро полка выдать положительную характеристику на одного из командиров, поступающего в академию» . Вспоминая о том времени, Г.К. Жуков писал: «...я был назначен единоначальником... В организационной и идеологической работе мне помогали секретарь партийного бюро и мой помощник по политчасти. Они не стеснялись, когда меня надо было по-партийному поправить, дать добрый совет. Не имея опыта в новой работе, я вполне естественно, на первых порах допускал некоторые ошибки, и дело от этих поправок только выигрывало» .

Вместе с тем, имелась и часть политсостава, которая и сама не хотела отказываться от методов администрирования и выполнения контрольных функций типа старого комиссара, которая не могла или не хотела перестраиваться на руководство методами прежде всего партийного авторитета. Это обстоятельство неизбежно порождало нездоровые трения между командным и политическим составом.

О ненормальностях во взаимоотношениях между командирами и политработниками было широко известно и говорилось в армии на всех уровнях. С мест поступали доклады с предложениями по стабилизации и оздоровлению этих отношений. Однако, как правило, дальше констатации имевших место фактов дело не шло.

Наиболее важными документами, содержащими обстоятельный анализ создавшейся в армии обстановки и предложения по ее оздоровлению в это время, безусловно, стали решения партийных собраний Военно-политической академии имени Н.Г. Толмачева, находившейся в Ленинграде, и совещания части высшего политсостава Белорусского военного округа, некоторых других соединений и гарнизонов Красной Армии. Принципиальный характер всего содержания этих документов, живая заинтересованность их авторов в исправлении недостатков в области военного строительства, их критическая направленность привлекли к ним повышенное внимание не только командно-политического состава, но и высшего руководства Красной Армии, ПУРа и РВС СССР.

Вот как развивались события.

В декабре 1927 г. группа преподавателей и слушателей курсов высшего политсостава Военно-политической академии им. Н.Г. Толмачева направила в ПУР письмо, в котором поднимались вопросы о положении в армии. Ответа на него не последовало.

15 марта 1928 г. в Академии состоялось общепартийное собрание всего личного состава. С докладом о состоянии и очередных задачах партийной работы в Красной Армии выступил начальник академии Я.Л. Берман . Партийное собрание приняло резолюцию, основное содержание которой сводилось к следующему :

– в деле совершенствования боевой и политической подготовки армии, усиления ее материально-технической базы, укрепления в армии партийных и комсомольских организаций имеются значительные достижения;

– нынешняя система строения партийно-политического руководства в армии в целом себя оправдала и не подлежит пересмотру;

– однако в армейской жизни набирают силу отрицательные явления, которые должны привлечь внимание партии в самое ближайшее время, а именно:

а) недостаточная активность партийных и политических органов в деле охвата своим влиянием всех направлений жизни и работы воинских частей;

б) отрыв в ряде случаев начсостава от красноармейской массы и наличие серьезных извращений и перегибов в проведении дисциплинарной политики, не совместимых с классовой сущностью комплектования Красной Армии;

в) наличие фактов искажения партийной линии в содержании военно-политического воспитания красноармейцев (муштра, насаждение фельдфебельщины и т.д.);

г) проникновение в армию чуждых классовому характеру Красной Армии элементов идеологий, по существу пересматривающих основы военного строительства, что, естественно, создает предпосылки к умалению роли политорганов и функций партполитработы в армии. В этом плане резолюция ставила и другие вопросы.

Коммунисты академии, поддерживая линию XV партсъезда на решительное изживание недочетов в армии, предлагали следующее:

а) обеспечить неуклонное проведение в жизнь лозунга активизации работы партийных организаций, понимая под этим прежде всего создание из низовой ячейки активно организующего центра общественно-политической жизни своего подразделения;

б) усилить партийное влияние на командирский состав и красноармейскую массу, повысить эффективность его политического воспитания;

в) обеспечить решение комплексной задачи «военизации» политсостава и «политизации» комсостава путем повышения качества их подготовки, переподготовки и самообразования;

г) максимально быстро разработать и внедрить в практику наиболее важные директивные документы, такие, как инструкция партийным организациям Красной Армии, положение о взаимоотношениях комиссаров, командиров и помполитов и др.

В марте-апреле 1928 г. аналогичные проблемы военного строительства поднимались и в резолюции 7-ой Московской гарнизонно-губернской конференции военных ячеек, в резолюции совещания гарнизонного партактива города Харькова, принятой по докладу начальника политического управления Украинского военного округа Л.С. Дегтярева, в резолюции совещания комиссаров, секретарей партийных организаций военно-учебных заведений и соединений Ленинградского гарнизона и других .

23 мая 1928 г. состоялось совещание части высшего политсостава Белорусского военного округа. С докладом об итогах зимней работы и задачах на летний период выступил начальник политического управления Белорусского военного округа М.М. Ланда . Совещание приняло развернутую резолюцию. Основные положения этой резолюции были ранее сформулированы 7-ой окружной партконференцией Белорусского военного округа в ноябре 1927 г., на которой присутствовал заместитель председателя РВС И.С. Уншлихт . Однако тогда этой резолюции практически не придали никакого значения. Анализ состояния армии и предложения, содержащиеся в ней, по существу были аналогичны высказанным коммунистами Военно-политической академии им. Толмачева. Но политработники Белорусского военного округа, не снимая и с себя ответственности за состояние дел, весьма резко поставили вопрос о персональной ответственности армейских руководителей, – не взирая на ранги, – за положение дел в армии.

Резолюции, принятые коммунистами Военно-политической академии и политработниками Белорусского военного округа, были с обостренным вниманием встречены как командно-политическим составом, так и руководителями Красной Армии. Реакция на них была неоднозначной. Например, резолюцию партийного собрания Академии, по свидетельству начальника политического управления Московского военного округа А.С. Булина, «расхватывали на Всеармейском совещании секретарей» . Кстати, на этом совещании секретарей ячеек ВКП(б), которое состоялось 27-31 марта 1928 г., ни в выступлениях, ни в его резолюциях не было никакой критики позиций коммунистов Академии, как это стало позже утверждаться в некоторых публикациях и диссертациях . На нем выступили три представителя Военно-политической академии: начальник академии Я.Л. Берман, секретарь партийной организации академии В.А. Орлов и слушатель академии Егорычев (или Гробычев – авт.) .

Наиболее обстоятельно и четко позиция «толмачевцев» излагалась в выступлении В.А. Орлова. В нем давался реальный анализ происходящих в Красной Армии процессов. Касаясь вопроса о практическом осуществлении принципа единоначалия, он, в частности, отмечал, что «...майская директива ПУРа (1927 г.) о единоначалии – это вещь великолепная. Но комсостав встретил эту директиву в штыки». В.А. Орлов заявил, что «недостатки в том, что эту майскую директиву пытаются форсировать в практическом проведении единоначалия. Практика введения единоначалия показывает, что она ведется наспех... Ты командир, ты коммунист, ну и будь единоначальником. А не посмотрят на то, достоин ли он занять такую ответственную должность, как должность руководителя политической жизни части, а механически соединяют в лице командира-коммуниста и политработника, когда он не приспособлен к такой работе» .

2-е Всеармейское совещание секретарей ячеек ВКП(б) приняло постановление, во многом созвучное с резолюцией партийного собрания Военно-политической академии . По свидетельству командующего округа К.А. Авксентьевского, просмотренная им резолюция политработников Белорусского военного округа была испещрена репликами читавших ее, типа «умри – лучше не скажешь», и аналогичными ей.

Руководством Реввоенсовета СССР и ПУРа принятые резолюции были встречены с явной тревогой. Узнав о решении коммунистов Военно-политической академии им. Толмачева, начальник ПУРа А.С. Бубнов немедленно выехал в Ленинград. 21 апреля 1928 г. он выступил с докладом на общем партийном собрании Академии, в котором выразил свое отношение к позиции «толмачевцев»: оно было резко негативным. Коммунисты Академии, защищая в целом свою резолюцию от 15 марта 1928 г., однако пошли на некоторые уточнения своей позиции. Отметая необоснованность выдвинутых обвинений, партийное собрание подчеркнуло «...абсолютную недопустимость противопоставления командного и политического состава армии и сведения борьбы парторганизаций против извращений и недочетов к борьбе против командного состава» .

Страсти в партийной организации Академии накалились настолько, что 26 апреля 1928 г. было созвано еще одно партийное собрание, которое приняло уже третью резолюцию. За ее основу была принята резолюция коммунистов академии от 15 марта, дополненная рядом новых пунктов. В частности, в новой резолюции было добавлено о полной поддержке майского (1927 г.) постановления ЦК партии и соответствующих директив Реввоенсовета СССР и ПУРа, а также введено положение о недопустимости форсирования темпов введения единоначалия. Однако А.С. Бубнов расценил эту резолюцию однозначно – лишь как «дальнейший шаг для борьбы с руководством» . Резолюция партсобрания академии сразу же стала «запрещенным» документом.

После принятия решения на совещании части высшего политсостава Белорусского военного округа М.М. Ланда представил ее начальнику ПУРа А.С. Бубнову, который в тот момент расценил этот документ как вполне лояльный . Но никаких конкретных шагов по его обсуждению по-прежнему предпринято не было, резолюция оставалась как бы «незамеченной». Однако такое положение сохранялось недолго: 7 мая 1928 года по линии Особого отдела о ней доложили председателю Реввоенсовета СССР и наркому К.Е. Ворошилову. Его реакция была незамедлительной. В Москву были вызваны участники совещания, политработники Белорусского военного округа, руководящие военно-политические работники других военных округов. Нерешительность в действиях А.С. Бубнова К.Е. Ворошиловым была резко осуждена.

В архиве хранится экземпляр резолюции совещания политработников Белорусского военного округа с пометками начальника ПУРа А.С. Бубнова. Эти пометки дают наглядное представление и о времени, и о роли А.С. Бубнова в событиях тех лет. Не исключено, что именно после «беседы» с К.Е. Ворошиловым А.С. Бубнов, опасаясь за свое положение, кардинально меняет свою позицию, опускаясь до откровенной фальсификации. Почти против каждого пункта резолюции, против которой раньше он по существу не возражал, появились его резкие осудительные пометки типа: «Возмутительная резолюция», «Безответственнейшая клевета», «Пальба по руководству», «Надо отменить эту резолюцию как вносимую раздор и разложение в РККА», «Все это намеренно глупо» и другие . Сохранилась и точная дата этих личных записей – 27 мая 1928 года.

Возникает вопрос, почему же, если дело настолько серьезно, начальник ПУРа немедленно не доложил своему прямому руководству – председателю РВС СССР К.Е. Ворошилову о такой резолюции и тот узнал о ней только из доклада Особого отдела? Некоторое объяснение этому дает устная реплика А.С. Бубнова 14 июня 1928 г. на совещании в Политическом управлении ВВС в г. Смоленске: «...Я с вами, поскольку вы вскрываете недочеты, имеющиеся в армии, поскольку вы их подчеркиваете, поскольку вы будете с ними бороться, но я против вашей резолюции. И после этого спрашивать – «чего вы хотите от нас» – излишне. Совершенно ясно – чего мы хотим... Я доложу Председателю РВС Союза, что предложение изменить резолюцию вы считаете для себя неприемлимым» . То есть начальник ПУРа и здесь проявил непоследовательность и беспринципность.

Как похоже такое поведение на то, что имело место и в 1923 году. Как известно, 15 октября 1923 года в Политбюро ЦК РКП(б) поступило заявление о внутрипартийном положении, подписанное 46-ю видными деятелями партии. В числе подписавших «платформу 46» были А.С. Бубнов. Однако, подписывая это заявление, определяя свою позицию, он тут же написал: «Не согласен с рядом характеристик внутрипартийного положения. В то же время глубоко убежден, что состояние партии требует принятия радикальных мер, ибо в партии в настоящее время неблагополучно. Практические предложения разделяю целиком».

А еще через полтора месяца А.С. Бубнов и вообще отказался от этих своих убеждений. В 1928 г. сложилась схожая ситуация и – очередной шаг в его отходе от принципиальных позиций большевика-ленинца.

Да, по существу это было проявление той беспринципности, которая под нажимом создаваемой Сталиным и его окружением командно-бюрократической машины стала столь распространенной даже среди закаленных революцией старых большевиков. С этого момента уже не стало никаких расхождений в подходах и методах армейского строительства между начальником ПУРа А.С. Бубновым и председателем РВС СССР К.Е. Ворошиловым. Но и это не спасет А.С. Бубнова – уже 12 сентября 1929 г. он будет освобожден с поста начальника ПУРа и назначен наркомом просвещения РСФСР. А в обвинении, предъявленном А.С. Бубнову в 1939 г., далеко не последнее место отводилось пособничеству так называемой «антипартийной внутриармейской белорусско-толмачевской группировке».

А 9 июня 1928 г. К.Е. Ворошилов провел совещание-беседу с вызванными политработниками. Во вступительном слове он охарактеризовал резолюцию совещания части высшего политсостава Белорусского военного округа как резолюцию, которая в своей политической крамоле идет значительно дальше «толмачевской», отметил вред ее распространения в войсках.

В чем же, по мнению К.Е. Ворошилова, резолюция политработников Белорусского военного округа пошла даже дальше «толмачевской»? Прежде всего в том, подчеркнул он, что она, отмечая целый ряд конкретных недостатков в области военного строительства, резко поставила вопрос о недостаточно твердом и компетентном руководстве вооруженными силами со стороны РВС СССР и ПУРа. В резолюции, в частности, отмечалось, что «совершенно правильная майская директива об единоначалии на практике искажается назначением единоначальниками лиц, не понимающих линии партии, не могущих руководить парторганизацией, пытающихся административно ею управлять» .

К.Е. Ворошилов обратил особое внимание на шестой пункт резолюции совещания политработников Белорусского военного округа. В нем отмечалось, что болезненные явления и недостатки в жизни Вооруженных Сил «имеют свои корни также в том, что линия руководства по основным вопросам строительства армии является недостаточно единой.

Наряду с правильной партийно-политической линией в вопросах воспитания, дисциплины, взаимоотношений командира и политработника, роли партии и политорганов в армии, отношении к очковтирательству и т.п., усвоенной и проводимой политорганами, мы имеем другую линию, противостоящую первой и идущую по линии индивидуального инструктажа командиров, в частности в нашем округе, директивных указаний по линии штабов ГУ РККА, часто не встречающую достаточно решительного противодействия со стороны руководящих политорганов Красной Армии. Эта вторая линия выражается в ограничении прав политорганов вопреки действующим положениям, в насаждении «фельдфебельщины», очковтирательства, выхолащивания классовой сознательности в деятельности начсостава и красноармейцев, внешняя муштра, запугивание «желтым волчьим билетом» и т.п.».

В этом К.Е. Ворошилов усмотрел прежде всего обвинение в свой адрес как руководителя военного ведомства. Он заявил: «В этом абзаце вашей резолюции вы бросаете неслыханные обвинения руководству Красной Армии. Этой частью своей резолюции вы, по существу, хотите сказать, что вами руководят люди, которых нужно сажать куда-нибудь по соседству с бывшими оппозиционерами... Либо вы увлеклись, либо положение в армии катастрофическое. Так только и можно толковать ваше желание жаловаться в ЦК» .

Естественно, такой тон в разговоре «руководящего лица» не располагал к откровенности, и «оппозиционерами» в такой ситуации предстояло стать только представителям противоположной стороны. Что и произошло на самом деле. Не случайно поэтому 16 июня 1928 г. майская (1928 г.) резолюция совещания политсостава Белорусского военного округа была отменена.

Несмотря на строгие партийные «репрессии», обе названные резолюции сыграли свою позитивно важную роль: вопросы военного строительства, политико-морального состояния армии стали предметом пристального внимания со стороны ЦК ВКП(б), РВС СССР, ПУРа.

25-27 июня 1928 г. состоялось расширенное заседание Реввоенсовета СССР, которое рассмотрело вопрос о политико-моральном состоянии РККА .

Обсуждение поднятых вопросов вызвало жаркие споры. Во многих выступлениях содержалась тревога о наметившихся в жизни армии отрицательных тенденциях, что нашло свое выражение и в резолюциях коммунистов Военно-политической академии, совещания части высшего политсостава Белорусского военного округа и ряда других организаций. При обсуждении острых проблем жизни армии имели место категоричность и противоречивость в суждениях, альтернативность при голосовании руководства и командующих округов, с одной стороны, и подавляющего большинства политработников, с другой. Все это не могло не наложить определенный отпечаток на ход обсуждения и выработку решений. Особые споры развернулись по вопросу об оценке резолюции коммунистов-«толмачевцев».

Известно, что А.С. Бубнов первоначально предлагал вовсе не включать в резолюцию специального пункта об академии. «Впатовцы сейчас занимаются делом, и это наше решение может вывести из... текущей работы... Выгодно ли нам сейчас бить по ВПАТ? Мы ударим сейчас по белорусской, это основная наша цель», – заявил он . Эта ли причина была главной в настойчивых просьбах А.С. Бубнова не упоминать в официальных документах Военно-политическую академию им. Толмачева? Как показал дальнейший ход событий, – нет. Скорее всего, причина была в другом – академия непосредственно подчинялась начальнику ПУ РККА и любой удар по ней явился бы ударом и лично по начальнику ПУ РККА А.С. Бубнову.

Однако выступившие на заседании И.С. Уншлихт, М.Н. Тухачевский, П.И. Баранов и другие видные военачальники настояли на включении в резолюции совещания пункта с осуждением позиции коммунистов Военно-политической академии и политработников Белорусского военного округа. Она обсуждалась в нескольких редакциях, пока не приняла окончательный вид.

Выступившие на расширенном заседании И.С. Уншлихт, М.Н. Тухачевский, А.И. Егоров, К.А. Авксентьевский, И.П. Белов, И.Э. Якир и другие бездоказательно повторили обвинения, сформулированные К.Е. Ворошиловым. Они сводились прежде всего к тому, что выступления коммунистов Военно-политической академии и политработников Белорусского военного округа есть проявление борьбы с курсом партии на введение единоначалия, разобщения командного и политического состава, «охаивание» военного и политического руководства Красной Армии.

В принятой 27 июля 1928 г. резолюции расширенного заседания РВС СССР подчеркивалось: «От политорганов и парторганизаций требуется максимальная политическая выдержка и авторитетность в деле установления полного единства в рядах всего начсостава для быстрейшего искоренения ряда совершенно нетерпимых в Красной Армии явлений в области политико-морального состояния, работы начсостава и воспитания ее бойцов в духе коммунизма.

Этим требованиям не отвечает в некоторой своей части резолюция ВПАТа. Этой задаче совершенно противоречит отмеченная уже начальником ПУРа и заслуживающая полного определения резолюция части высшего политсостава БВО, потому что характер и содержание этого выступления знаменуют собой, что часть высшего политсостава БВО в оценке недостатков, имеющихся в армии, скатилась к целому ряду таких обобщений, которые должны быть признаны политически вредными... Одновременно с этим резолюция БВО критику недочетов в армейской работе доводит до такой грани, где она из деловой и дружественной местами превращается в критику враждебную» .

Не найдя поддержки со стороны руководства Реввоенсовета СССР и ПУРа прежде всего, коммунисты Академии, многие командиры и политработники стали обращаться с заявлениями и письмами к Сталину, в ЦК партии . Они выражали свое несогласие с постановлением расширенного заседания Реввоенсовета. Так, военком 3-й Туркестанской стрелковой дивизии А.С. Россов писал, что политработники никогда и не ставили вопрос о ненужности командира, напротив, со стороны комсостава, как подчеркивал он, довольно часто ставился вопрос о «ненужности» партийно-политического аппарата в армии .

В письмах и заявлениях 1928 г. перед ЦК ВКП(б) ставился вопрос о необходимости глубокого анализа положения дел в армии. Однако, как показало изучение исторических материалов, комиссия ЦК с этой целью не назначалась, как это было сделано раньше в 1923 и 1924 гг., а решение возникших сложнейших проблем было, по существу, отдано на откуп руководства военного ведомства, РВС страны, К.Е. Ворошилова. Однако накал страстей был настолько высок, что вопрос Реввоенсовета 30 октября 1928 г. был вынесен на заседание Политбюро ЦК ВКП(б).

Накануне, 13 октября 1928 г. в ходе подготовки к заседанию Политбюро ЦК, намеченного первоначально на 18 октября, членам и кандидатам в члены Политбюро, членам ЦК и ЦКК партии, всего в 31 адрес был разослан проект постановления Политбюро по вопросу о политико-моральном состоянии Красной Армии и постановление РВС СССР от 27 июня 1928 г.

В представленном Реввоенсоветом и ПУРом варианте проекта предлагалось дать оценку позиции и действий коммунистов ВПАТ и политработников БВО в следующей редакции: «За последний год несколько усилились трения среди части командно-политического состава, а одновременно среди части политсостава обнаружились признаки недовольства некоторыми сторонами в работе Красной Армии, что нашло свое выражение в нескольких заявлениях, поданных политработниками в ЦК, а также резолюции ВПА и совещания высшего политсостава БВО.

...ЦК не может пройти мимо того, что некоторые факты этого порядка, особенно указанная выше резолюция ВБО, наряду с деловыми предложениями и указаниями, содержат такие обобщения, которые должны быть признаны чрезмерно преувеличенными, неправильными и в некоторой части даже политически вредными» .

Для выработки окончательного варианта решения Политбюро о политико-моральном состоянии Красной Армии была образована комиссия Политбюро в составе Л.М. Кагановича, Г.К. Орджоникидзе, А.С. Бубнова. 30 октября 1928 года на заседании Политбюро ЦК (пр. № 49) постановление «О политико-моральном состоянии Красной Армии», представленное Комиссией, было одобрено . Однако, оно не стало предметом специального обсуждения на заседании Политического бюро ЦК ВКП(б) и было принято опросом.

В необнародованной до сих пор части этого важного постановления отмечалось, что за последний год имели место трения среди командно-политического состава РККА, «что нашло свое выражение, с одной стороны, в некоторых выступлениях части политсостава и особенно в совершенно неправильной резолюции БВО, а, с другой стороны, в ряде нездоровых и вредных для единства командно-политического состава явлений» .

Следует подчеркнуть, что в тот момент никто не говорил о реальном существовании какой-либо внутриармейской оппозиции. Однако, как сам способ утверждения такого важного решения на Политбюро (опросом), так и само решение (его недостаточная проработанность), вызвали определенное недовольство в разных кругах военных работников. И.С. Уншлихт в письме К.Е. Ворошилову 6 ноября 1928 г. обращает особое внимание на этот факт. Он обращает внимание на тот факт, что А.С. Бубнов вывел «из-под удара» Военно-политическую академию, которая в постановлении даже не упоминалась. Далее он отмечал: «Меня беспокоит работа ПУРа... Не согласен с резкостью выступлений Андрея Сергеевича. Одним нажимом, администрированием руководить нельзя. Недовольство растет, уходит пока в подполье» .

После рассмотрения вопроса о положении в армии и на флоте в Реввоенсовете СССР и в Политбюро ЦК ВКП(б) развернулась широкая кампания по реализации принятых решений. Ее особенностью стало то, что основной огонь критики был сосредоточен на «ошибочности» и «политической вредности» резолюций Военно-политической академии им. Толмачева и Белорусского военного округа, в то же время как практическим вопросам борьбы с отрицательными явлениями в жизни армии и флота уделялось крайне мало внимания. По существу, даже не был поставлен вопрос поиска наиболее эффективных путей реализации установок на введение единоначалия, ликвидации возникших болезненных трений между командным и политическим составом.

Между тем основная целевая установка, исходящая сверху, была выполнена: коммунисты армии на партийных собраниях и конференциях частей, соединений и округов решительно осудили позиции коллективов Академии и политработников Белорусского военного округа, обратили внимание на «тенденциозность» принятых ими резолюций, содержащуюся в них политически ошибочную оценку состояния армии и в особенности, начсостава, элементы прямого недоверия выдержанному большевистскому руководству Красной Армии . Крамольников поддержали лишь на некоторых собраниях и конференциях Ленинградского, Украинского и Белорусского военных округов.

Чем же можно объяснить такое единодушие? Дело в том, что многие армейские коммунисты, по существу их абсолютное большинство, глубоко не разбирались в сущности вопросов, которые обсуждались, действовали прежде всего по команде «осудить». Правда, кое-где звучали и вопросы: является ли «белорусская оппозиция» измышлением, «не имеющим никаких фактов, или продуктом неумения оценить...?», «в чем сущность «Толмачевской резолюции»? и др. , но четких объективных ответов коммунисты не получали. Напротив, как правило, для критики из текстов резолюций вырывались отдельные положения и истолковывались они извращенно.

Объясняя это обстоятельство, член Реввоенсовета, начальник политического управления Ленинградского военного округа Сааков в своем докладе ПУРу 27 февраля 1929 г. отмечал: «...Политическое управление округа также считало, что без указаний РВС СССР и ПУРа нельзя выносить на обсуждение рядовой красноармейской и курсантской массы (из партийцев) вопросы о «нездоровой групповой спайке» в среде политсостава и «беспринципно-карьеристских закулисных сговоров группок комсостава» . И не случайно, что если резолюцию части высшего политсостава Белорусского военного округа обсуждали хотя бы лишь на самом высоком уровне, то резолюция Военно-политической академии вообще нигде не обсуждалась .

Немаловажно было и то, что коммунисты армии в еще большей степени, чем в гражданских партийных организациях, оказались подвержены тому жесткому внутрипартийному режиму, который как раз в это время особенно активно насаждался И.В. Сталиным и его ближайшим окружением. Не случайно на собраниях имели место выражения, что, мол, «без осуждения» принятых резолюций просто «невозможно полное и правильное выполнение постановления ЦК» . Подобное отношение к любым решениям «сверху» становилось уже в то время нормой поведения.

Большую активность и оперативность в преддверии этой кампании проявило и руководство ПУРа, политических управлений военных округов – в воинские части были спущены соответствующие циркулярные письма и инструкции. Поэтому не случайно, что резолюции многих партийных конференций оказались очень схожи как по их структуре, так и по их содержанию.

Тем, кто хоть в какой-то мере разделял и защищал взгляды «толмачевцев» и политработников Белорусского военного округа, было предложено написать «покаянные» письма в вышестоящие политорганы или органы печати. Это указание выполнила часть бывших слушателей и преподавателей Академии, отдельные политработники Белорусского военного округа. Такие заявления широко публиковались в окружной и центральной военной печати. Их авторы полностью признавали свои ошибки, клялись в верности руководству Красной Армии, «восхищались» их твердостью в борьбе с внутренними врагами. Так, военком 16-го стрелкового корпуса Холодов в обращении на имя нового зам. начальника ПУРа А.С. Булина писал: «Весь процесс ликвидации ошибок БВО и ВПАТ и выкорчевывания настроений, как питавших эти ошибки, так и формировавшихся с другой стороны определенными документами, безусловно, проведен классически с точки зрения большевистской тактики» .

Иная ситуация сложилась в самом коллективе Военно-политической академии им. Н.Г. Толмачева. Несмотря на жесткое давление, увольнение преподавателей, санкции к ее руководству, многие работники Академии оставались в своих убеждениях на прежних позициях. Докладывая об этом в ПУР, начальник политического управления Ленинградского военного округа Сааков отмечал, что по его инициативе «...было созвано заседание партийного бюро ВПАТ, совместно с президиумом низовых ячеек, в присутствии секретаря райкома партии т. Струппе и члена обкома партии т. Угарова» с целью «переубедить» партийный актив ВПАТ и обличить ошибочность их позиций. Однако и после таких мер коллектив «мятежной» Академии продолжал стоять на своих позициях . Но это было недолго.

В газ[ете] «Красная звезда» от 7 декабря 1928 г. было опубликовано открытое письмо группы бывших «толмачевцев», отказавшихся от своих прежних позиций и призывавших слушателей академии последовать их примеру. В другом номере этой газеты была опубликована тогда же резолюция собрания ячейки ВКП(б) политуправления, штаба и управления Белорусского военного округа, в которой говорится: «Собрание ячейки Политического управления округа, штаба и управления БВО, заслушав и обсудив Октябрьское постановление ВКП(б), целиком одобряет это решение и единодушно к нему присоединяется... Собрание выражает полное согласие с оценкой, данной ЦК ВКП(б), проекта резолюции части высшего политсостава БВО как совершенно неправильной...».

В Академии была тут же проведена «чистка» ее рядов. 18 декабря 1928 г. началась кампания по перевыборам президиумов ячеек бюро ячейки ВКП(б) академии. Ее основной целью было – «создание таких руководящих органов, которые бы целиком обеспечили проведение в академии линии армейского партийного руководства» . Несколько проектов решений общего партсобрания заблаговременно и лично посылались А.С. Бубнову, который, как показывают документы, сам отредактировал окончательный вариант.

5 января 1929 г. состоялось партийное собрание коллектива Академии, которое, по докладу А.С. Бубнова, приняло резолюцию, теперь уже полностью осуждающую решение партийного коллектива Академии от 15 марта 1928 года и резолюцию совещания части высшего политсостава Белорусского военного округа от 23 мая 1928 г. В ней отмечалось: «...конкретно, нынешнее выступление части политсостава характеризуется:

а) общей пессимистической оценкой состояния армии, особенно ее политико-морального состояния;

б) отрицательной оценкой единоначалия, как целесообразного принципа строительства Красной Армии;

в) связанной с этим резко отрицательной характеристикой командных кадров РККА, в том числе партийного комсостава;

г) прямым выступлением против политики армейского руководства, которому приписывались недостаточная борьба с отрицательными явлениями в армии и недостаточный отпор попыткам проникновения мелкобуржуазного влияния в армии... Все это характеризует нынешнее выступление части политсостава (ВПАТ; ВВС) как выступление против всей военной политики партии» .

Такая резко критическая оценка позиции коммунистов Военно-политической академии, по существу, не соответствовала истинному положению дела. Да, «толмачевцы» утверждали, что состояние воинской дисциплины в армии ухудшилось, но их вывод, несомненно, был обоснован, поскольку опирался на конкретные данные, что доказывается и материалами проверки, и научным анализом проблемы. Вот некоторые конкретные факты.

Состояние дисциплины в армии за зимний период 1927-1928 гг. по сравнению с аналогичным периодом год назад характеризовалось ростом проступков на 22%: на бойцов и командиров было наложено 592719 дисциплинарных взысканий . В частях Красной Армии имели место очковтирательство, протекционизм. К примеру, на судебном заседании по делу об очковтирательстве в 7-й кавдивизии Белорусского военного округа в ноябре 1928 г. отмечалось, что за последние два года очковтирательство достигло небывало больших размеров: «...ни одного смотра, ни одного состязания, в котором участвовали части дивизии, не проходило без очковтирательства» . И все это, как свидетельствуют документы, происходило с молчаливого согласия часто наезжавших с проверками С.М. Буденного, С.П. Тимошенко, А.И. Егорова и др.

Борьба с негативными явлениями велась на деле очень вяло и непоследовательно, от случая к случаю. По существу, только после принятых резолюций Военно-политической академии им. Толмачева и совещания политработников Белорусского военного округа, потребовавших усилить эту борьбу, она несколько активизировалась. Но эта «активизация» проявлялась прежде всего в бумажных политдонесениях в вышестоящие органы и в нагнетании административных мер. Только по закрытому приказу РВС СССР за № 353 от 27 октября 1928 г. за факты очковтирательства были отстранены от занимаемых должностей: командир и военный комиссар 44-й стрелковой дивизии Квятек, помощник командира 44-й стрелковой дивизии по политчасти Немцев, командир-комиссар 130-го стрелкового полка Головнин; командир 2-й Кавказской стрелковой дивизии Баранович; военный комиссар 2-й Кавказской стрелковой дивизии Орлов; командир 4-го стрелкового полка этой дивизии Красноярский, военный комиссар этого полка Викторов; командир 37-го кавполка Иванченко, военный комиссар этого полка Шевченко и другие. Ряд командиров рот, эскадронов, бригад были подвергнуты аресту, с содержанием на гауптвахте , другие – осуждены к различным срокам лишения свободы .

Особую тревогу вызывало усиливающееся в рядах Красной Армии пьянство. Выступая на II-м Всеармейском совещании секретарей ячеек ВКП(б) в марте 1928 г., заместитель начальника ПУРа И.Е. Славин отметил, что «...40% общеармейской организации привлекается к ответственности за пьянство». На этом же совещании другой партработник Индриксон также констатировал: «...много безобразий в среде армейских партийных организаций. Иногда даже напрашивается мысль о необходимости переименования наших партийных комиссий в комиссии по борьбе с пьянством. Есть организации, где 50% коммунистов привлекается к ответственности за пьянство...» .

Не раз об этих негативных фактах говорилось и на заседаниях Реввоенсовета СССР, говорилось часто и с гневом, и с сарказмом. 26 июня 1928 г. член Военного совета Белорусского военного округа И.М. Ланда, отметив факты усиливающегося пьянства в руководящих кругах Красной Армии, в частности, отмечал: «В президиум Общества трезвости избирают «образцовых трезвенников...» В Общество трезвости избран Буденный, – разве можно сильнее этого скомпрометировать идею трезвости?!» .

Эти факты красноречиво свидетельствовали об озабоченности коммунистов в связи с углублявшимися негативными процессами в Красной Армии.

Довольно низкий уровень общего политико-морального воспитания и состояния начсостава Красной Армии во многом объяснялся, в частности, серьезными упущениями в решении социальных вопросов, о чем говорилось в резолюциях коммунистов Военно-политической академии и Белорусского военного округа. Характерно, что на протяжении длительного времени, несмотря на усиливающуюся потребность в этом, никаких реальных мер по улучшению бытового и жизненного уровня бойцов и командиров не было предпринято.

В личном архиве М.В. Фрунзе обнаружено его письмо Н.И. Бухарину, бывшему в то время главным редактором «Правды». Оно датировано 25 мая 1925 г. Есть в нем такие строки: «Считаю своим долгом обратить Ваше внимание на крайне невнимательное отношение, которое проявлено редакцией к стенограмме моего доклада о Красной Армии, напечатанной в «Правде» 22 мая 1925 года: 1) В разделе «Оправдает ли себя опыт территориально-милиционного строительства» – выпущена резолюция последнего Пленума Реввоенсовета СССР, которая дает основную оценку всему опыту территориального строительства. 2) В Отделе «Быт» – выпущена оценка квартирного положения комсостава. Вопрос сейчас очень больной и требующий внимания к себе со стороны всех партийных и советских организаций...».

Есть основания предполагать, что ссылка на «невнимательное отношение» редакции носила явно дипломатический характер. Вероятнее всего, она была допущена сознательно и М.В. Фрунзе это хорошо понимал: никаких положительных сдвигов в обеспечении армии материальным довольствием (квартирами для командного состава, благоустроенными казармами для бойцов, удовлетворительным питанием, культурным обслуживанием и т.д.) за последние два года не произошло . Очевидно, и газета «Правда» пыталась изображать положение дел в Красной Армии в несколько приукрашенном виде.

И через несколько лет этот вопрос по-прежнему не был решен. И политико-моральное состояние личного состава Красной Армии оставалось довольно низким. В ноябре 1927 г. на VII окружной партконференции Белорусского военного округа заместитель председателя Реввоенсовета СССР И.С. Уншлихт вынужден был отметить: «...На счет командного состава – положение трагическое. Когда я буду говорить насчет самоубийств, то я покажу, что одной из причин является, несомненно, большой квартирный кризис (для) начальствующего состава...» .

Этот факт вынужден был подтвердить и К.Е. Ворошилов. Связав вопрос самоубийств среди комначсостава с крайне неудовлетворительным состоянием социально-бытовых сфер в армии, К.Е. Ворошилов на заседании Реввоенсовета СССР 26 июня 1928 г. заявил: «Самоубийства стоят на очень высоком уровне. Мы в этом отношении ушли далеко вперед от царской армии» . А если учесть, что численность Красной Армии в 1928 г. составила 617 тыс. человек (в войсковых частях – 519860 чел., 84,3%, в вузах – 53648 чел., 8,7%, в органах управления – 43492 чел., 7%, а численность царской армии была в 1913 г. в два раза больше (1,4 млн. чел.), общий процент трагических исходов более чем убедителен.

Коммунистам Военно-политической академии им. Толмачева и политработникам Белорусского военного округа эта картина в целом была хорошо известна, и их нельзя поэтому обвинять в «сгущении красок». Кстати, точно так же обстояло дело на Украине, в Средней Азии, на Урале – во всех военных округах. По Украинскому военному округу 49% комначсостава проживали на частных квартирах, а 16% – в общежитиях .

Из Среднеазиатского военного округа также сообщали, что в течение длительного времени ряд командиров вынуждены были пользоваться «квартирами» на деревьях, соорудив помосты на некоторой высоте от земли.

Характерно, что и через 10 лет такое критическое положение с жильем для комсостава практически не изменилось. Как докладывал в 1938 году командующий Уральским военным округом комкор Ершаков, при потребности в 12386 комнат не хватало 6760 комнат, т.е. по существу 50% потребности .

Каково же было денежное содержание различных категорий комсостава? Определенную ясность в этот вопрос вносят данные об окладах комначсостава по Приволжскому военному округу, по состоянию на 1927 г. – 53,6% командиров округа имели оклады менее 60 р. в месяц, от 60 р. до 100 р. в месяц имели 26,2%; свыше 100 р. в месяц получали 11% комначсостава .

Надо иметь в виду и то, что значительная часть командного состава проходила службу в территориальных частях и большую часть времени находилась вне расположения воинской части. Отрыв от семей приводил к усугублению их материального положения, когда порой не хватало средств даже на питание. Поэтому выпускники военных школ и училищ нередко отказывались проходить службу в территориальных частях.

Произведенное в 1928 г. повышение денежного содержания начальствующего состава на 15 рублей существенно не улучшило материального положения этой категории военнослужащих. Оклады начсостава по-прежнему оставались крайне низкими: командир взвода, например, на подготовку которого уходило три года, получал 88 р. 20 к. в месяц, а подмастерье в хлопчатобумажной промышленности в 1928 г. – 125 рублей, что соответствовало окладу командира полка. Оклад начальника цеха завода был равен 315 рублей, что на 30% превышало оклад командира корпуса, оклад инспектора по профтехобразованию на каждом заводе составлял 250 рублей. Все это не могло не отражаться на настроениях в армии.

Достаточно аргументированными в резолюциях были и оценки командного состава РККА, в том числе командиров-коммунистов. В докладе РВС СССР в январе 1929 г. по кадрам РККА давалась такая оценка командным кадрам (в %): бывших офицеров и старых специалистов – 25,9%; имеющих образование только старой армии – 11,7%; по социальному составу – из рабочих – 25,9%, из крестьян – 54,2%, прочие – 25,1%; партийная и комсомольская прослойка –54,2%. Весьма противоречивая качественная характеристика командному составу Красной Армии содержится в информации, которая передавалась иностранными агентами своему руководству: «...Большая часть нахваталась весьма поверхностно военных сведений и чрезвычайно самоуверенна. Нельзя отрицать того факта, что в некоторых деталях военного дела комсостав Красной Армии даже превосходит по своим знаниям офицерский корпус любой великой державы» .

Подобное состояние Красной Армии приводило многих коммунистов, в том числе и «толмачевцев», к выводу о том, что «влияние пролетариата в армии ослабевает. Что касается командиров-краскомов, то на них не может не отражаться бюрократизация партии и ослабление ее связи с рабочими». Именно за такого рода взгляды был арестован 8 февраля 1929 г. преподаватель Военно-политической академии Гордеев, о чем сообщил в рапорте на имя начальника ПУРа новый заместитель начальника Академии Нижечек .

Хотелось бы подчеркнуть и то обстоятельство, что было бы неверно вообще рассматривать взгляды армейских коммунистов в отрыве от жизни всей партии. Многие коммунисты уже в то время видели процесс перерождения партаппарата, предсказывали опасные последствия линии ЦК во главе с И.В. Сталиным. Уже в 1927-1928 гг. прошла волна репрессий против инакомыслящих в партии. Но еще было немало и открытых выступлений против И.В. Сталина и утвердившегося партийного режима, что не могло не сказываться на всей атмосфере политической жизни армии. На VII-й окружной партконференции Белорусского военного округа в ноябре 1927 г. заместитель председателя Реввоенсовета СССР И.С. Уншлихт зачитал письмо так называемой «группы 15-ти» (Смирнова-Сапронова), в котором, в частности, говорилось: «...Пролетарскую часть партии ЦК хочет объявить врагами государства с тем, чтобы открыто направить против нее всю силу государственного аппарата... Обыски и аресты означают, что государственный переворот уже начался. Путь государственного переворота, на который вступил ЦК, есть вместе с тем и путь ликвидации партии... И если ЦК стал на путь государственного переворота и ликвидации партии, то обязанность каждого члена партии бороться против такой политики ЦК и призывать к этой борьбе всех членов партии» .

Уже в тот период стал утверждаться и распространяться тезис о так называемом «военном заговоре», который как тогда, так и позднее, не имел под собой никакой реальной почвы. Но фабрикация нелепых, необоснованных обвинений началась. И немалую роль в этом деле сыграли личные амбиции и карьеристические настроения ряда деятелей, стоявших у руководства армией.

28 января 1929 г. состоялось заседание Оргбюро ЦК партии, которое обсудило вопрос о командном и политическом составе РККА. С основным докладом выступил начальник ПУРа А.С. Бубнов. Оргбюро ЦК ВКП(б) поручило комиссии в составе Л.М. Кагановича, А.С. Бубнова, И.С. Уншлихта, И.М. Москвина, И.П. Уборевича, В.Г. Володина в недельный срок разработать проект резолюции на основе доклада и состоявшегося обмена мнений. В принятом постановлении указывалось, что главное внимание должно быть сосредоточено на качестве подготовки и идейном руководстве политическим и командным составом. Комиссия работала в течение месяца. Такая задержка в основном объяснялась различными подходами её членов к оценке позиции коммунистов Военно-политической академии им. Н.Г. Толмачева и политработников Белорусского военного округа. Однако в одном все были единодушны – оценка их действий должна быть как можно более жесткой.

23 февраля 1929 г. она была сформулирована А.С. Бубновым так: «внутриармейская оппозиция 1928 года», и с такой формулировкой Комиссия согласилась. Через два дня, 25 февраля 1929 г., представленный ею проект резолюции был утвержден на заседании Оргбюро ЦК партии и опубликован как постановление ЦК ВКП(б) «О командном и политическом составе РККА» .

Вот то положение этого постановления, которое сегодня вызывает принципиальное возражение и требует политической корректировки: «Центральный Комитет не может пройти мимо того, что колебания и политические ошибки части высшего политсостава, имевшие место в истекшем году и нашедшие свое наиболее яркое выражение в резолюции части высшего политсостава БВО и в резолюции ВПАТа, в настоящее время решительно осуждены не только всеми армейскими партийными организациями и только что закончившимися военными партийными конференциями, но и почти всеми политработниками, принимавшими то или иное участие во внутриармейской оппозиции 1928 г.» . Проверка доказала полную беспочвенность и надуманность обвинений в «политических ошибках» в среде высшего политсостава, в существовании мнимой «внутриармейской оппозиции 1928 г.». Более того, ряд важных практических мероприятий, намечаемых постановлением ЦК ВКП(б), фактически совпадал с предложениями коммунистов Военно-политической академии и политработников Белорусского военного округа, что говорило об их позитивной направленности. Так, например, с 1929/30 учебного года при Военно-политической академии были сформированы шестимесячные «Курсы партийно-политической подготовки командиров-единоначальников». Численность переменного состава была установлена в 40 слушателей (15 слушателей высшего и 25 слушателей старшего комсостава), но уже через год число курсантов возросло до 100 человек . Эти курсы, безусловно, сыграли положительную роль в упрочении принципа единоначалия в Красной Армии.

Казалось бы, все точки в решении этого вопроса были поставлены. Однако почти через десять лет, в апреле 1938 года, в своем докладе на совещании политработников тогдашний начальник Главного Политического управления РККА Л.З. Мехлис «вспомнил» о событиях 1928 г. и о тех, кто были их участниками. Без всяких оснований и какой-либо дополнительной аргументации он резко ужесточил прежнюю формулировку – «всеармейская оппозиция 1928 года», – охарактеризовав позицию коммунистов Академии в части высшего политсостава Белорусского военного округа как «антипартийную армейскую белорусско-толмачевскую группировку».

Коммунисты Военно-политической академии и политработники военного округа в Белоруссии так же, как и все, кто в чем-то разделял их взгляды, обвинялись теперь в троцкизме, правом уклонизме, антипартийной, антисоветской контрреволюционной фракционной деятельности. В публикациях того времени, посвященных разоблачению «антипартийной армейской белорусско-толмачевской группировки», отмечалось, что многие участники этой «ничтожной антипартийной группки оказались предателями и изменниками нашей Родины, агентами фашистских разведок, участниками гамарнико-булинской банды», чьей главной целью были будто бы свержение Советской власти и реставрация помещичье-капиталистического строя в СССР путем подготовки поражения Красной Армии в будущей войне . Даже вооруженный конфликт на КВЖД в июне 1929 г. некоторые связывали с деятельностью «белорусско-толмачевской оппозиции». Это были совершенно вздорные и чудовищные обвинения.

Все, кто еще оставался в рядах Красной Армии и имел какое-то отношение к событиям 1928 года, были немедленно уволены из армии и большинство из них репрессированы, на долгие годы став «врагами народа».

Почему же взгляды коммунистов Военно-политической академии имени Н.Г. Толмачева и части высшего политсостава Белорусского военного округа конца 20-х годов были названы в 1938 г. оппозиционными? Была ли какая-то организационная связь между ними? Зачем понадобилось вспоминать об этом, давно изжитом эпизоде и тем более создавать несуществующую и никогда не существовавшую так называемую «антипартийную армейскую белорусско-толмачевскую группировку»?

Ответы на эти вопросы необходимо искать прежде всего в обстановке, которая начала складываться в стране, партии и армии в конце 20-х и достигла своего кровавого апогея во второй половине 30-х годов. Именно в эти годы административно-командная система, начавшая формироваться в ходе индустриализации и получившая новый импульс во время коллективизации, сказалась на всей общественно-политической жизни страны, методы, диктуемые периодом борьбы с враждебным сопротивлением эксплуататорских классов, стали механически переноситься на период мирного социалистического строительства, когда условия изменились самым кардинальным образом.

Со второй половины 20-х гг. И.В. Сталин и его ближайшее окружение, догматически трактуя решения Х съезда РКП(б), начали непримиримую борьбу с любым инакомыслием, против элементарного права каждого коммуниста иметь свое мнение, видение проблемы и стремление коллективно искать пути к ее решению.

А с другой стороны, начинает проводиться линия на форсированное развитие событий, жесткое выполнение принятых решений во что бы то ни стало, зачастую решений не до конца продуманных, выполнение любой ценой, порой в ущерб интересам дела, стал утверждаться курс на недопущение критики руководства, создание культа личности. Во многом этим можно объяснить определенное различие в содержании резолюций Военно-политической академии и части высшего политсостава Белорусского округа. В резолюции Военно-политической академии, например, нет прямых упреков ни в адрес Реввоенсовета, ни в адрес ПУРа в ослаблении ими руководства войсками, в росте бюрократических извращений в их аппарате, их отрыве от реального положения дел в армии.

Однако критика по этим направлениям содержалась в «белорусской» резолюции, в которой прямо утверждалось, что линия «руководства по основным вопросам строительства армии является недостаточно единой», что в армии усиливаются элементы бюрократизма, семейственности, отрыва от масс в центральных аппаратах. Резолюция отмечала, что многие факты свидетельствуют о слабости руководства в армии в общеармейском масштабе .

Естественно, что такое «своеволие», такую критику их ведомств и учреждений ни К.Е. Ворошилов, ни А.С. Бубнов не могли допустить. В борьбе с инакомыслием, прежде всего, были использованы методы административного нажима, голого приказа.

В 1928 г. были освобождены от занимаемых должностей заместитель начальника ПУРа И.С. Славин, начальник политического управления Белорусского военного округа М.М. Ланда, начальник политического управления Украинского военного округа Л.С. Дегтярев, заместитель начальника политического управления Ленинградского военного округа Кузнецов, начальник Военно-политической академии им. Толмачева Я.Л. Берман (хотя он и голосовал против резолюции коммунистов Академии 21 и 26 апреля 1928 г.), многие комиссары и помполиты соединений и частей разных округов, преподаватели академии: социально-экономических циклов – Гордеев, Гордон, Продит, Фурман, Заликовский, Пермский, Алякрицкий, Баранцев, Коробочкин и др., военных кафедр – Искрицкий, Анушкин, Тиграмов, Балабин, Морозов и др., а также ряд слушателей.

Массовое отстранение от занимаемых должностей, перемещения по службе, как правило, со значительным понижением, и даже аресты, надо было объяснить, причем так, чтобы не было даже видимости расправы с неугодными людьми, беспомощности руководства армии перед необходимостью разрешения вставших во весь рост негативных явлений и проблем в области военного строительства. Такие меры можно было проще всего объяснить «раскрытием» оппозиции курсу партии на введение единоначалия в армии, как со стороны партполитработников, так и некоторых командиров. Это и было с блеском сделано.

Вскоре за малейшее проявление самостоятельности и несогласие с официальной линией дело уже не ограничивалось снятием с должности, партийными взысканиями и записью в «оппозиционеры». Попавшие в этот круг люди объявлялись «врагами народа», изолировались и физически уничтожались. Так произошло и на этот раз.

В начале 30-х годов, после «очищения» армейских партийных рядов от сторонников «белорусско-толмачевской оппозиции», этот термин стал все реже встречаться на страницах периодических изданий, но продолжал иметь место в официальных служебных документах. Военно-политическую академию им. Н.Г. Толмачева все реже и реже упоминают в критическом плане. Даже, напротив, приказом Реввоенсовета страны от 22 февраля 1933 г. начальник Академии комиссар I-го ранга Б.М. Иппо был награжден орденом Красного Знамени , а 31 октября 1934 года приказом наркома обороны СССР Военно-политическая академия была награждена орденом Ленина. 63 преподавателя, в том числе 17 начальников кафедр Академии получили благодарность в связи с этим событием .

Однако после убийства С.М. Кирова 1 декабря 1934 г. прошла новая волна репрессий. В историческом формуляре Академии этот период отражен несколькими строками: «...Партийная организация решительно начала очищать академию от троцкистов и бухаринских предателей, раскрывать, разоблачать их и изгонять из рядов партии...». Этот период, с 1934 по 1940 г., явился, как представляется, самым сложным в 70-летней истории Академии. Исторические документы того времени отражают всю трагичность положения, в котором оказались коммунисты армии, в их числе и Военно-политической академии, в конце 30-х гг.: дух взаимной недоверчивости, стремления увидеть в своем вчерашнем товарище «врага народа» и т.д. Зловеще отрицательную роль играла и «теория» И.В. Сталина об обострении классовой борьбы в стране по мере ее продвижения к социализму.

Партийным организациям была дана прямая установка пересмотреть с «новых партийных позиций» все прежние разногласия, даже десятилетней давности, и выявить всех, возможно скрытых, противников строя. Коммунисты Военно-политической академии, как и все партийные организации страны, начали активно выполнять эти требования. Исторический формуляр академии запечатлел этот период следующей записью: «Доклад т. Сталина на февральско-мартовском (1937 г.) Пленуме ЦК и постановление пленума еще больше подняли революционную бдительность коммунистов и их решимость очистить академию от врагов народа до конца».

Для этой цели в академии в 1937 г. был создан Политический отдел. Его начальником был назначен слушатель III-го курса академии Бирюков. Через три месяца он подал в отставку, заявив, что больше так работать не может, так как главной функцией Политического отдела было – выявлять «врагов народа» среди преподавателей и слушателей. Его сменил Железнов, но и он через полтора месяца был освобожден от занимаемой должности за недостаточную активность в выявлении «врагов народа». Новым начальником политического отдела стал Ибрагимов (выпускник академии 1929 г.), который очень «преуспел» в разоблачениях «врагов народа». Выступая в декабре 1937 г. на собрании партийной организации редакторских курсов, он с гордостью отмечал, что за период с мая по декабрь 1937 г. партийная комиссия Академии разобрала 157 дел коммунистов и большинство из них были исключены из партии, а многие сразу же арестованы как «враги народа». Не скупился он на ярлыки и негативные выражения и в адрес бывших начальников академии Б.М. Иппо и М.Ф. Немерзелли, также ставших в тот период «врагами народа» .

Изучая материалы партийных собраний, посвященных рассмотрению персональных дел коммунистов, невольно проникаешься неоднозначным чувством жалости и сострадания к этим людям, которые были и жертвами, и героями, и часто палачами – настолько иной раз непредсказуемым и противоречивым оказывалось их поведение и конкретная роль в той или иной сложной ситуации.

Чем это объяснить? Какова природа подчас животного страха в социалистическом обществе, откуда такое верноподданичество и слепая преданность культам и культикам? Несомненно, что задача, поставленная еще в 1928 году, «выбить дух толмачевщины», во многом с успехом была выполнена.

На III-й Днепропетровской конференции КП(б) Украины (15-20 мая 1937 г.), где рассматривался вопрос о реализации решений февральско-мартовского Пленума ЦК ВКП(б) 1937 г., резкой критике подвергся командир корпуса Кавалерс, который, как подчеркивали выступавшие, «еще в 1927-1928 гг. был за тезисы толмачевско-белорусской оппозиции к вопросу о единоначалии...». Ему был объявлен выговор, а вскоре он был снят с должности и репрессирован.

Да, исторический этап в развитии советского общества был уже иной. Рассмотрение персональных дел коммунистов армии и флота, «привязанных» к так называемой «внутриармейской оппозиции 1928 г.», завершилось в основном в марте 1929 г. Всего по этому «делу» было привлечено 73 человека, из них один был исключен из рядов партии, 6 человек получили «строгий выговор», 32 – «выговор», 9 человек были уволены из рядов армии, по остальным ограничились заслушиванием .

А в конце 30-х годов дело обстояло по-другому. Ставший начальником ПУРа Л.3. Мехлис в шифровке от 5 июля 1938 г. «Москва. ПУ РККА Кузнецову» потребовал от своих подчиненных: «Назначьте комиссию для обследования и изучения преподавательских кадров Академии Ленина. Если сохранились участники толмачевской группировки, изъять до последнего...» .

Согласно этой директиве в Академии стали составляться списки участников этой так называемой группировки. Ими было охвачено более 400 человек. С июля 1938 г. по этим спискам начались массовые аресты. Так, 23 августа 1938 г. были арестованы А.Р. Медведев – заместитель заведующего кафедрой диалектического и исторического материализма, А.С. Кур, Г.С. Тымянский – преподаватели этой кафедры и др. В докладе Политического Управления Красной Армии Центральному Комитету ВКП(б) от 23 мая 1940 г., представленном Л.З. Мехлисом, отмечалось, что в 1938 г. из армии уволено «участников антипартийных группировок (в том числе белорусско-толмачевской группировки) – 187 чел.» .

Репрессии захватили и тех, кто пришел на место устраненных сторонников «белорусско-толмачевской оппозиции». Среди них оказались даже и те, кого нарком обороны СССР К.Е. Ворошилов в приказе по поводу награждения Военно-политической академии орденом Ленина в октябре 1934 года отметил благодарностью. Репрессированы были практически все 100% преподавателей кафедр политической экономии, партийно-политической работы, философии, истории партии, истории войн.

Приказ наркома обороны СССР К.Е. Ворошилова от 12 июня 1937 г. «энергично выкорчевывать из рядов Красной Армии вражеские гнезда, удесятерить большевистскую бдительность... и всем этим ускорить ликвидацию последствий вредительства врагов народа...» проводился в академии на «партийной основе» и «на должном уровне».

Пока установлены около 130 фамилий преподавателей и руководителей академии, репрессированных в эти годы. Что же им ставилось в вину? Руководству и преподавателям академии, среди других обвинений, инкриминировалось:

– «принижение значения социально-экономических дисциплин, особенно истории ВКП(б)»;

– «игнорирование героического прошлого русского народа и послеоктябрьского периода истории партии и государства»;

– «частая смена учебных планов была одним из методов вредительства, преследовавшая цель внесения путаницы в учебный процесс» .

К.Е. Ворошилов, Л.З. Мехлис прямо увязывали репрессии 1937-1938 гг. в Красной Армии с «белорусско-толмачевской оппозицией». Выступая с речью «ХХ лет РККА и ВМФ», К.Е. Ворошилов говорил, что в течение ряда лет такие «матерые предатели Родины, как Бухарин, Гамарник, Якир, Уборевич, Орлов, Корк, Лудри, Эйдеман, Сивков и немало других, не менее матерых изменников, ...всячески покровительствовали бывшим участникам «антипартийной белорусско-толмачевской группировки»: скрывали от партии их контрреволюционную работу, изображали их как случайно ошибавшихся людей» .

Однако, как показала проверка, нет никаких оснований утверждать, что позиция и действия коммунистов Военно-политической академии и политработников Белорусского военного округа являлись антипартийной, внутриармейской оппозицией. Против этого говорят все документы, достаточно сравнить резолюции коммунистов Военно-политической академии и Белорусского округа с общепартийными установками по вопросам партийного и военного строительства, директивными указаниями руководящих военно-политических органов. И «толмачевцы», и политработники Белорусского военного округа, озабоченные ростом отрицательных тенденций в жизни армии и флота, попытались не только поставить вопрос об этом, но и сосредоточить все силы для выработки практических решений, пригласив к открытому, принципиальному диалогу Реввоенсовет СССР, Политическое управление РККА, командно-политический состав. И они не только приглашали к разговору, но и в конкретной, аргументированной форме предлагали свое решение возникших проблем. Анализ ими обстановки в целом не расходился, а кое в чем был и гибче, объективнее, чем оценка политико-морального состояния армии и флота со стороны Реввоенсовета СССР, данная в июне 1928 г. Их взгляды с официальной линией расходились только в вопросах форм и методов проведения в жизнь общепартийных установок со стороны аппарата Реввоенсовета СССР и ПУРа. Вся их «вина» состояла лишь в том, что, выступив инициаторами делового разговора, коммунисты Военно-политической академии им. Н.Г. Толмачева и политработники Белорусского военного округа допустили критические замечания в адрес руководства Красной Армией и выдвинули ряд предложений по расширению демократических начал в военном строительстве, что вызвало неудовольство в верхних эшелонах армейской власти. В частности, А.С. Бубнов категорически не мог согласиться с содержавшимся в резолюции лозунгом «активизации партийных ячеек, превращения их в центр всей общественной жизни своего подразделения» , с некоторыми другими такого же рода конкретными предложениями.

Однако в целях объективности необходимо отметить и определенный пессимизм в оценках, недостаточную последовательность в действиях, слабое использование (особенно в Белорусском округе) своих возможностей и полномочий для конкретной борьбы с негативными явлениями, набиравшими силу в армии. В качестве отрицательного момента в позиции «толмачевцев» и «белоруссов» необходимо отметить их определенную замкнутость в собственном кругу. Ими не было сделано даже попытки собрать высший командно-политический состав округа и коллегиально обсудить волнующие проблемы, выработать конкретные меры по борьбе с негативными явлениями в своем округе. На совещании части высшего политсостава Белорусского округа, когда была принята «роковая» резолюция, присутствовали всего два командира-единоначальника . В какой-то степени это было и результатом определенного пренебрежения высшего командного состава округа к политработе вообще, и к политработникам в частности.

Были ли действия коммунистов Военно-политической академии им. Н.Г. Толмачева и части политсостава Белорусского военного округа скоординированы, организационно связаны между собой? Никаких документальных данных, подтверждающих это обстоятельство, не обнаружено, как не было и общего руководства их «деятельностью», на что делался особый упор в 1938 году. Да этого и быть не могло. Независимость оценок и суждений, почти полное тождество взглядов свидетельствовали лишь о том, что они были объективны. Это подтвердила и последующая практика: анализируемые явления армейской жизни вскоре приняли не локальный, а всеобщий характер, грозили существенно деформировать состояние армии и флота и потребовали принятия регламентирующих документов, отвечающих новому этапу в строительстве Красной Армии.

И, конечно, никак нельзя, оставаясь на позициях историзма, признать то, что коммунисты академии и политработники Белорусского военного округа являлись «агентами» троцкизма или правого уклона. Характерно, что на ХIV съезде ВКП(б) его делегаты, отмечая реальный вклад Военно-политической академии в борьбу за линию партии, дружно скандировали: «Да здравствует Толмачевская академия!» .

Попытки каким-то образом связать выступление «толмачевцев» и политработников Белорусского военного округа с троцкистами предпринимались и в 1928 году. Отвергая их, А.С. Бубнов в докладе на расширенном заседании Реввоенсовета СССР 26 июля 1928 года, говорил: «действительно странно, «толмачевцы» боролись, как никто другой, с троцкистами, были в этой борьбе пупком земли, стаскивали Зиновьева, а тут приходят спустя несколько времени и говорят – вы троцкисты» .

Таким образом, можно считать, что взгляды и действия коммунистов Военно-политической академии и части высшего политсостава Белорусского округа, их сторонников отражали реальное состояние дел в армии и на флоте и не выходили за рамки общепартийных решений и установок. Напротив, их открытые и смелые заявления заставили руководство РККА более серьезно заняться проблемами военного строительства, вопросами партийного руководства в армии и на флоте. Дискуссия, вызванная их резолюциями, на какое-то время активизировала более критический подход к анализу состояния дел в армии и сыграла положительную роль в выявлении и устранении нездоровых тенденций, которые тормозили развитие вооруженных сил.

Так называемая «антипартийная внутриармейская белорусско-толмачевская группировка» представляет собой явление надуманное, не имевшее под собой реальной почвы. Оценка действий коммунистов Военно-политической академии и части политработников Белорусского военного округа как «внутриармейской оппозиции 1928 года» была дана ЦК ВКП(б) в 1929 г. с подачи руководства Реввоенсовета СССР (К.Е. Ворошилов), политического управления РККА (А.С. Бубнов), которые увидели в них прежде всего угрозу собственному благополучию, подрыв личного авторитета.

На самом деле, оценка состояния армии и флота, данная коммунистами Военно-политической академии в резолюции партийного собрания от 15 марта 1928 г. и политработниками Белорусского военного округа в резолюции от 23 мая 1928 г., не носила антипартийного характера и не расходилась с принципиальными установками по вопросам партийного и военного строительства. Основанием для обвинения в «оппозиции» явилось в конечном счете то, что они, при этом независимо друг от друга, обнажили неприглядную картину негативных процессов, набиравших силу в армии и на флоте, выступили с открытой критикой в адрес тогдашнего высшего руководства Вооруженных Сил страны. Проверкой доказано, что обвинения, предъявленные участникам так называемой «внутриармейской оппозиции 1928 года», являются беспочвенными, полностью сфабрикованными, а их привлечение к партийной и судебной ответственности незаконным.

Главное политическое управление СА и ВМФ

А. Лизичев Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС

Г. Смирнов

РГАНИ. Ф. 107. Оп. 1. Д. 48. Л. 42-90.

Подлинник. Машинопись. Опубликовано в сокращенном и отредактированном варианте: Известия ЦК КПСС. 1991. № 3. С. 75-85.


Назад
© 2001-2016 АРХИВ АЛЕКСАНДРА Н. ЯКОВЛЕВА Правовая информация