Фонд Александра Н. Яковлева

Архив Александра Н. Яковлева

 
СОВЕТСКО-АМЕРИКАНСКИЕ ОТНОШЕНИЯ. 1934-1939
Документ №111

Письмо заместителя народного комиссара по иностранным делам СССР Н.Н. Крестинского генеральному консулу СССР в Нью-Йорке Л.М. Толоконскому в связи с его интервью газете "Тог"

20.08.1934
Лично. Секретно

Многоуважаемый Леонид Михайлович,

О злополучном интервью в «Тог» я узнал только из Вашего письма. Пока ни от кого ни по советской, ни по партийной линии к нам сообщений об этом интервью не поступало. Я, тем не менее, не считаю возможным пройти мимо этого интервью. В самом деле, Вы старый работник печати, Вы почти 4 года заведовали в двух европейских столицах отделами печати наших полпредств. Вы, менее чем кто-либо другой из наших заграничных работников, можете сказать, что Вы не предполагали, что Ваш собеседник предаст гласности Ваш разговор с ним. Для Вас должно было быть ясно, что если с Вами ведет продолжительную беседу малоизвестный Вам лично сотрудник газеты, то в той или другой форме содержание Вашего разговора в газете появится. Поэтому Вы не должны были его принимать, или в разговоре с ним Вы должны были быть чрезвычайно осторожны.

О чем же Вы говорили с ним? Вы пишете, что он исказил в одном или двух пунктах Ваше заявление. Пусть так. Но ведь Вы разговаривали с ним полтора часа, и он в основном добросовестно записал то, о чем Вы ему рассказывали. Ведь ни от кого, кроме Вас, он не мог узнать тех автобиографических подробностей о Вас и о Вашей семье, которым посвящена его статья. Вы полтора часа рассказывали сотруднику «Тог» о себе, своей жене, своем отце, своей матери, о матери Вашей жены, о дедушке и бабушке Вашей жены, своем сыне, о религиозных и антисоветских настроениях Вашей матери и т.д. и т.п. Кому и зачем нужно было, чтобы Вы в течение полутора часов в разговоре с малоизвестным Вам сотрудником еврейской националистической газеты смаковали всю эту семейную хронику? И далее. Зачем нужно было Вам расписывать представителю «Тог», кто из сотрудников полпредства и консульства еврей и кто не еврей. Если Шустер и исказил в чем-либо Ваши высказывания, то сделал он это вполне добросовестно. Такое, по крайней мере, впечатление производит на меня его рассказ о Вашем полуторачасовом полном самолюбования разговоре.

Я считаю, как об этом мы договорились и с т. Литвиновым перед его отъездом, что мы должны по нашей ведомственной линии объявить Вам выговор за неосторожный и по содержанию неправильный разговор с иностранным журналистом. Мы не можем, конечно, в открытом приказе мотивировать таким образом выговор, и поэтому в приказе будет сказано «за нарушение служебной дисциплины». Копию этого моего письма я направляю т. Трояновскому, так как ему придется по получении от нас шифровки о том, что приказ уже состоялся, воспроизвести его в приказе по полпредству, а для этого он должен знать, в чем дело и чем вызван выговор.

С тов. приветом,

Н. КРЕСТИНСКИЙ

АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 103. Д. 121. Л. 19—20. Копия.

Приложение

к документу № 111

ПЕРЕВОД ТЕКСТА ИНТЕРВЬЮ Л.М. ТОЛОКОНСКОГО ГАЗЕТЕ «ТОГ»

КОНСУЛ В НЬЮ-ЙОРКЕ, КОТОРЫЙ ГОВОРИТ ПО-ЕВРЕЙСКИ

После 18-летнего раздора между Америкой и Советским Союзом теперь снова восстановились нормальные дипломатические отношения между обеими странами. Недавно посол Трояновский официально открыл свой дом в Вашингтоне, а на прошлой неделе официально открыл свой дом первый советский консул Толоконский в Нью-Йорке. Посещение консула и разговор с ним.

СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ «ТОГ» ОТ З. ШУСТЕРА

На Пятой авеню около 60-х улиц тихо, празднично. Тот шум, который поднимается еще в середине океана и распространяется [с] дьявольской быстротой по всем улицам Манхэттена, как-то стыдливо обрывается у красивого Сентрал Парка. Уважение. Здесь не торгуют, здесь не работают, здесь шаг спокойный, здесь дышат глубже.

Я пошел по 61-й улице и стал перед домом из белого гранита, который уже носит следы старости. Прежде чем позвонить, я оглянулся, туда ли я попал? Да. Высоко над самым входом висит серп и молот, а ниже в полукруге «Союз Советских Социалистических Республик».

Я пришел повидать первого советского генерального консула в Нью-Йорке — Леонида Толоконского. Пока я дожидался, чтобы меня к нему провел негр-сторож, я оглядывал картины на стенах мрачно-спокойной передней комнаты. Вот русская крестьянка средних лет стоит посредине поля с цветущими колосьями в руках и любуется урожаем. На другой картине целая гора детских головок вместе примкнули вокруг машин, и их умные глазенки полны удивлением от этих металлических механизмов.

Проходит несколько минут, и я встречаюсь с генеральным консулом. Мы присели за массивным письменным столом в большой светлой комнате, которая, по-видимому, раньше была аристократическим салоном.

— Вы из «Тог»?

— Да.

Портрет Ленина висит как раз над стулом, где сидит консул. Большой светлый портрет. Ленин — с ясной улыбкой на лице, с бодрой уверенностью в его широких плечах, с веселым приветом миру. Не тот Ленин, оратор, с протянутой рукой, предупреждающий о «судном дне», но весело извещающий о лучшем дне.

Под ним сидит посол его страны в Нью-Йорке. Молодой человек высокого роста с темными волосами, которые заканчиваются белыми нитями у висков; с умными темными глазами, скрывающимися за очками и довольно «проминентным» носом. По лицу видно, что интеллигент, на нем выражена тонкость и даже скептицизм. Он тут же мне напомнил о партийном человеке, о человеке, который имеет дело больше с книгами, чем выдавать приказы. Он одет совсем по-пролетарски: в коричневом помятом сюртуке и с открытым мягким воротником. Без напыщенности, без церемоний.

— Я пришел просто поговорить с Вами, — начал я.

— Вам, вероятно, будет интересно узнать, что я тоже еврей, — сказал он улыбаясь и спокойно.

По правде сказать, я имел в виду вести разговор по общим вопросам и не пускаться в личные дела; но консул сразу расположился так хорошо, по-домашнему, что он сам начал рассказывать о себе.

— Моя мать еще и посейчас пишет мне письма по-еврейски, и я их прекрасно понимаю. Я пишу ей по-русски, потому что я долго не жил среди евреев, но еврейский язык является моим родным языком. Я родился в Херсоне, — рассказывает он дальше, — мой дед, отец моей матери, был очень религиозным евреем, и ему очень хотелось, чтобы вся семья вела себя по-религиозному. Поэтому у него были разногласия с моим отцом. Мой отец был революционером уже в 1905 году и в тот же год был сослан в Сибирь. Там он пробыл 12 лет, до второй революции 1917 года, и он умер в тот же день, когда правительство Керенского издало амнистию.

— А Ваша мать?

— Она озлобленная антибольшевичка. По-видимому, потому, что она слишком много настрадалась от революции: муж сослан на 12 лет в Сибирь, дети разбросаны по всей советской стране, и, кроме горя от нас, она ничего не имела. В 1918 году, когда Херсон был занят деникинцами, соседи подсказали, что ее сын — это я — является комиссаром в Красной Армии, и ее мучили целый год в тюрьме. Да, она ведет свой образ жизни, и она осталась религиозной до настоящего дня. В последнем письме она мне писала, какое удовольствие она имела от «матцес» в этом году (на пасху).

Рассказал он все это очень тихо, спокойно, выдержанно, как будто бы он сам задумывался о судьбе еврейской семьи. Понемножку передо мной встала история целого поколения.

Но мы дадим ему говорить:

— Ну, конечно, Вы поймете, что, будучи еврейским мальчиком в Херсоне, я ходил в «хедер». Я и сейчас еще чувствую побои своего учителя. Часто он меня бил потому, что я не изучил главу талмуда, а часто потому, что я не выдоил его коровы. Мой учитель не мог прожить на заработок от преподавания, и он поэтому эксплуатировал корову. Каждый мальчик должен был поочередно доить его корову. Как-то раз я запоздал, и он меня за это здорово хлестнул ремнем.

Он улыбнулся и добавил: «Я ему прощаю, ему, наверное, довольно горько было на душе».

Я забыл, что это разговаривает со мною уполномоченный одной шестой части земного шара; я видел перед собой простого молодого человека, который интимно рассказывает свою жизненную историю.

— После того как я окончил «хедер», я поступил в реальную школу. Там я учился несколько лет и закончил блестяще. В 1915 г. я ушел в Сибирь к своим родителям.

— Как началась Ваша революционная деятельность?

— В 1916 г. я вступил в партию, а позже в Красную гвардию — военная организация, которая сформировалась до Красной Армии. Свою настоящую работу я начал лишь в 1918 г., когда началась гражданская война. Целых четыре года я был в самом огне непрерывной борьбы. Я был назначен комиссаром одной дивизии. Комиссар в Красной Армии — это не командир, но тот, который имел политический контроль.

— Против каких армий боролась Ваша дивизия?

— Против кого только нет! Мы сталкивались и с социал-революционерами, и с меньшевиками, а главным образом с Колчаком. Мы вытеснили банды Колчака из Томска, погнали их обратно к Волге и гонялись за ними на протяжении целых 3000 миль, до самого Владивостока.

Он немножко задумался и сказал как бы про себя:

— Да, четыре года упорной борьбы, но мы своего добились. Мы очистили Сибирь от всяких врагов. У меня до сего дня сохранился английский военный костюм, который Черчилль направил армии Колчака, и моя мать до сего дня еще употребляет одеяло, которое мы отняли у Колчака.

— Ну, а дальше?

— В 1922 году я остался в Сибири и занялся журналистикой. Это, собственно говоря, моя профессия. В той дивизии, в которой я был комиссаром, мы издавали газету «Красная Звезда», которая пропагандировала лозунг «За Советскую Сибирь». В этой газете я ежедневно писал статьи, воззвания, все, что в газете требуется. После того как я ушел из армии, я занялся исключительно журналистикой.

И еще одну вещь я проделал в Сибири, — Толоконский прибавил застенчиво, — я там женился. Моя жена из Новосибирска. Ее дед был «кантонистом», но она уже настоящая сибирячка; она еврейский язык не знает, но когда ее и моя мать встречаются, тогда в доме звучит настоящий еврейский язык.

— А когда Вы начали свою дипломатическую карьеру?

— В 1930 году я был назначен представителем печати в нашем представительстве в Варшаве. Будучи в реальной школе, я научился от моих польских товарищей говорить по-польски, и меня поэтому решили включить в дипломатическую миссию. В Варшаве я прожил два года. В 1932 году я был послан в качестве первого секретаря и представителя прессы в нашем английском посольстве. В конце 1933 года, когда установились нормальные сношения между Америкой и СССР, меня назначили первым генеральным консулом в Нью-Йорке.

— Как Вы выдаете визы лицам, желающим ехать в Советский Союз?

— Как Вам известно, мы еще не в состоянии допускать свободную иммиграцию, и мы поэтому рассматриваем каждого иммигранта в отдельности. Вообще мы не делаем специальных затруднений для въезжающих в Союз. Однако людей, приехавших из России и желающих сейчас вернуться в Союз, мы разделяем на две категории: те, которые приехали сюда до революции, и те, которые приехали сюда после революции. С последними мы намного осторожнее в выдаче виз, постольку-поскольку многие из них были нашими врагами и активно боролись против советского режима. Но для туристов мы не делаем никаких затруднений. Они получают свои визы через «Интурист», и они даже за это не платят. Наше консульство уже выдало свыше 500 виз в прошлом месяце, и мы надеемся на много туристов в течение этого лета.

— Правда, что существует такой закон, что те, которые получают работу в Союзе, обязаны стать советскими гражданами?

— Нет, мы никого не принуждаем. Разумеется, что получение должности в Союзе должно проходить через Амторг. Наше консульство имеет отношение лишь к торговым отношениям между Сов[етским] Союзом и Америкой, но не к должностям и закупкам.

Так, болтая, мы перешли к еврейской жизни в России. Я его спросил, заинтересован ли он Биробиджаном.

— Ну конечно, Биробиджан строится, — он ответил, — но я хочу, чтобы Вы поняли, что у нас это рассматривается не так, как это обычно рассматривается в других странах. Биробиджан является территорией для евреев, но строители ее являются советскими людьми, евреи и неевреи. Национализм у нас не занимает такое место, как в других странах. У нас имеются еврейские школы, где все предметы преподаются на еврейском языке, но не библию и не религию. Мы стремимся к оздоровлению экономической жизни еврейских людей в Советском Союзе постольку, поскольку мы это делаем для всех наших национальных народов. Мы разрешаем еврейскую проблему рационально, конструктивно.

— А каково положение евреев в маленьких городах?

— Евреи Украины и РСФСР понемножку втягиваются в индустриализацию. Их дети уезжают в большие города, где они получают работу на фабриках, а старшие тоже понемножку втягиваются в коллективизацию и индустриализацию страны, которая происходит с необычайной быстротой по всей стране.

— А что по поводу преследований еврейской религии?

— Это неправда. Мы никого не преследуем, кто желает быть религиозным. Даже на сей день в Союзе еще много синагог существует, где евреи приходят молиться и никто им не мешает. Вот Вам пример: моя собственная мать очень религиозна. Когда она приходит ко мне, она приносит с собой свои «кошерные» кастрюли и готовит у меня на кухне. Я ей не мешаю. В последний «сукес» (осенний еврейский праздник. — Б.С.) она пришла ко мне в гости в Москве. Будучи в Москве, она, разумеется, ходила в синагогу молиться. Возвращаясь, она мне принесла подарок — ствол из лавровых листов («эсриг»), чтобы с этим помолиться.

— А как Вы на это смотрите?

— Если ей это нравится, зачем мне ей мешать?

— Если ко мне приходит гость, который желает играть у меня на дворе в теннис и который большой любитель тенниса, пожалуйста. Пусть себе играет. Я сам очень равнодушно отношусь к теннису, но если кто-либо желает играть — пусть себе играет. Или если мой гость желает принимать ванну два раза в день, пожалуйста. Я очень терпеливо отношусь к своей матери. Ей уже 54 года, и, если она желает дожить свои годы в своем собственном мире, мы, дети, ей не мешаем. Как-то я заметил, что она попыталась воспитать мою 8-летнюю дочь в еврейском духе, тогда я ее попросил не вмешиваться, и она меня послушалась. Моя дочь не знает, что она еврейка. Ей это никто никогда не говорил — ни в школе в Москве, ни где бы то ни было. В Советском Союзе не спрашивают ни у кого о его национальности. Интересно, с тех пор, как я выехал из Союза, меня во многих кругах спрашивали — не еврейских, — еврей ли я. Так, например, в Варшаве, в Лондоне и в Нью-Йорке. У нас никто этим не интересуется. И если вопрос уже идет об этом, Вам будет интересно узнать, — он сказал с легкой улыбкой, — что наше посольство в Вашингтоне является национальным меньшинством, потому что все высшие сотрудники посольства являются евреями: Сквирский, Нейман, Гохман и т.д. Также мой вице-консул Меламед является евреем, и даже моя стенографистка (она ирландка. — Б.С.).

В семье самого Толоконского отражается то колоссальное изменение, которое имело место в среде еврейства в Советском Союзе. У них имеются три брата и две сестры. Младший брат — комсомолец и принимает активное участие в кооперативном движении. Третий брат недавно окончил экономический факультет в Московском университете, где он специализировался в коллективном планировании. Он поможет строить колоссальное советское хозяйство. Из двух сестер — одна врач в Хабаровске, на Дальнем Востоке. Она специалистка по женским болезням. Другая сестра — домашняя хозяйка. Она живет в Омске. Мать этих 5 детей живет с дочерью в Омске и переписывается на сердечном еврейском языке со своими детьми, которые разбросаны от Хабаровска и Москвы до Нью-Йорка.

Почти два часа я сидел и разговаривал с ним, и в течение всего этого времени я забыл, что сижу перед официальным лицом. Передо мной сидел серьезный, скромный человек, который занят важной работой и который передал мне спокойно, как бы про себя, в основных чертах историю трех поколений, начиная с религиозного херсонского дедушки и кончая генеральным консулом в Нью-Йорке.

АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 103. Д. 121. Л. 21—25. Копия.


Назад
© 2001-2016 АРХИВ АЛЕКСАНДРА Н. ЯКОВЛЕВА Правовая информация