Личный Архив А.Н. Яковлева

Архив Александра Н. Яковлева

Выступления
04.06.1999
ВЫСТУПЛЕНИЕ НА КОНФЕРЕНЦИИ «ДЕСЯТИЛЕТИЕ ПАДЕНИЯ БЕРЛИНСКОЙ СТЕНЫ»

Рим, 4 июня 1999 г.

ДИССИДЕНТСТВО В РОССИИ

Уважаемые дамы и господа!
Среди проблем, о которых сегодня говорили все выступающие, я бы позволил себе повториться и сказать несколько слов о диссидентстве в Советском Союзе и его роли в освободительной борьбе.
Скажу сразу: говорить о диссидентстве нелегко. Задолго до меня много было сказано гневного и покаянного, непреклонно-обвинительного и милосердного.
Нелегко и потому, что появилась тенденция...
Трудно и потому, что протест нашей совести в своей очистительной работе пока что ограничен трагическими судьбами одиночек, тех, для кого Добро было не только нравственной исповедью, но и смыслом жизни.
Убежден, обществу не избежать оценки и самого себя, не избежать покаяния.
Диссидентство – это, по Солженицыну, явление чуда. И оно перво-наперво ассоциируется у нас с именами Солженицына и Сахарова, Ростроповича и Эрнеста Неизвестного, Бродского и Шемякина, Войновича и Коржавина, Чалидзе и Буковского, Синявского и Григоренко, Щаранского и Ковалева, бесстрашных и прекрасных женщин, прежде всего Е. Боннэр, Л. Богораз, Л. Чуковской, Л. Алексеевой и многих других.
Между тем, любое общественное явление не может отождествляться только с конкретными его носителями, диссидентство – в особенности. И уж тем более оценку личности лишь условно можно перенести на явление, как и оценку явления надо по меньшей мере весьма осторожно распространять на личность.
Достаточно задаться вопросом: можно ли, правомерно ли считать всепоглощающим знаком диссидентства только Александра Солженицына, масштабы личности и таланта которого хорошо известны. Или Андрея Сахарова – личность столь же крупную, яркую и талантливую.
Если кто-то ответит на эти вопросы утвердительно, то, спрашивается, как у одного и того же явления оказываются два столь различных символа? На мой взгляд, Сахаров и Солженицын соединились не по собственной воле и не по естественной логике вещей. В свободной демократической стране они скорее были бы в разных политических объединениях. Их бросила друг к другу общая для них сила. Сила эта – протест против официальной установки на всеобщую нетерпимость, на всевластие лжи.
У диссидентства как явления – две стороны. Одна – конкретные люди с их судьбами, идеями, поисками и переживаниями. Люди живые и ушедшие. Люди-жертвы, люди-борцы. Они заявили открыто о своей позиции и отстаивали ее перед властью, да и перед значительной частью общества.
Здесь – одна линия оценок. Урок крайне существенный: и один в поле воин, если личность.
Но есть и другая сторона. Трагедия общества состоит в том, что несколько десятилетий репрессии получали достаточно широкое одобрение в стране. Есть нравственные уроды и сегодня, призывающие предать смерти своих политических противников.
Что знал советский человек о диссидентах? Мало и путано. Знал отдельные имена, их судьбы. Но далеко не полностью, преимущественно из легенд и слухов, как и от наветов, и недоброго отношения. Да и не хотел знать.
Не знал самого главного: существа их взглядов, работ и концепций, гражданских, политических, художественных позиций. А за пределами пяти-шести имен чаще всего не знал никого и ничего.
В массе своей люди не понимали, что такое диссидент и диссидентство. Коварно подобранное иностранное слово психологически создавало впечатление связанности лиц, которых так называют, с чем-то враждебным: с империализмом и сионизмом, НАТО и ЦРУ, вообще с чем-то международно-космополитически-нехорошим.
Диссидентство многообразно. На одном полюсе – творцы, мыслители, художники. На другом – местные правоборцы, «чудаки», часто просто неуживчивые, «конфликтные» люди. Такие есть в каждом коллективе, каждой деревне или поселке и уж, конечно, в городах. С позиций начальства такие люди очень «неудобны». С подобным отношением мы встречаемся и сегодня. Местные начальники не любят вольнодумцев и безнаказанно нарушают конституционные права человека.
Из этих разных жизненных представлений и составляется в общественном сознании образ диссидента. И выпадает из этого образа самый распространенный, наименее известный и потенциально весьма важный для общества тип иначе думающего. Это – люди, отмеченные способностями и знаниями, нравственностью и гражданской активностью. Люди, которым действительно было что сказать согражданам, но как раз по этой причине они и преследовались.
Именно обоснованность выводов, здравость предложений и выдавались за антисоветизм. И коль скоро сегодня соглашаемся с очевидностью такого анализа, то должны согласиться и с другим: те, кто с риском для себя и своей семьи высказывали свои мысли, возможно, и были по-своему чудаками, но уж без всяких сомнений – настоящими патриотами.
Я думаю, несправедливо считать, что политика преследований была направлена только против свободомыслящей части писателей, художников, ученых, творческой интеллигенции вообще. Она была нацелена вообще против всего самостоятельного, инициативного, самобытного, ищущего. Так убивалась любая новая мысль.
И в числе тяжелых ее жертв – например, хозяйственные кадры.
Трагедия новаторов экономики в том, что они просто не могли успешно действовать, ничего не нарушая. Начиная работать по-настоящему, они немедленно показывали одним своим примером новые возможности, искусственно загоняемые под спуд. И подвести их под уголовное наказание ничего не стоило. И в этом случае наказывалось стремление к инициативе и самостоятельности.
Экономическая глава диссидентства, в отличие от других, еще нуждается в подробном анализе.
Еще предстоит открыть десятки и сотни людей всех направлений деятельности и мысли. Открыть и с горечью понять, как много из того, над чем мучаемся еще сегодня, было проанализировано, понятно, осмыслено и десять, и двадцать, и тридцать, а кое-что – и 50-60 и более лет назад.
Преследования свободомыслия и инициативы обернулись и другим грозным явлением. Нарастали равнодушие, апатия, пассивность. Укреплялась двойная мораль. Шел распад общественных связей. Все это вело к тому, что многие болезни нравственного, социального, технологического, хозяйственного порядка стали загоняться вглубь. Плоды этого мы пожинаем сегодня.
Преследования инакомыслящих культивировали приспособленчество, цинизм, атмосферу всеобщего притворства.
Стоит ли удивляться, что в такой атмосфере стали возможны те научные, хозяйственные, управленческие решения, что обернулись Чернобылем, гибелью Арала, взрывами нефтепроводов, производством тысяч никому не нужных танков и самолетов, гибелью российской деревни и многим другим.
Поэтому тяжесть преступлений большевистского режима не только в гибели миллионов невинных людей, трагедиях их семей, создании обстановки зловещего страха. Она еще и в том, что и сегодня продолжает жить сознание, исковерканное ненавистью, озлобленностью и подозрительностью.
Конечно, демократизация и гласность продвинули общественное сознание достаточно далеко. Но сколько еще нетерпимости живет в наших душах, сколько проклятий раздается на митингах и собраниях в отношении тех, кто имеет другую точку зрения.
Мы находимся в тревожном ожидании того, что принесет нам очередной виток истории. Но пока что ясно одно: для того чтобы честно взглянуть в будущее, чтобы активно влиять на него, мы должны понять, что было с нами в прошлом, почему оказалась возможной расправа с великим народом.
Мы должны это познать, иначе нашим метаниям и нетерпимости не будет конца.
Несомненно, что в большинстве своем диссиденты были благородными и жертвенными людьми. Они сделали неимоверно много для размывания одномыслия. Но, к сожалению, их деятельность ограничивалась Москвой и некоторыми другими крупными городами. Провинциальная Россия о них ничего не знала. Более того, КГБ и партийные органы представляли диссидентов как враждебную народу силу, указывали на них как на очередных врагов со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Цели диссидентов были бесспорно благородными. Но их протест не мог поколебать основополагающие устои режима. Жаль, но это так. Режим тирании мог быть разрушен или гражданской войной, или подрывной деятельностью изнутри. Так оно и произошло.
В сущности, Перестройка и дальнейшие преобразования выросли из инакомыслия, оно сформировало явление внутренней эмиграции. Похоронным звоном для старой системы был не 1991 год при всем его значении, а Первый съезд народных депутатов. Выступления на нем Андрея Сахарова и присутствующих здесь Юрия Афанасьева, Гавриила Попова, Олжаса Сулейменова, Анатолия Собчака и многих других продемонстрировали обществу, что страна избирает другой путь развития. Дыхание свободы на этом съезде было изумительно свежим.
Сегодня в стране нарождается новое диссидентство, но, конечно, иного качества . Оно выражается в критике режима Ельцина, его призывов к согласию и примирению, бюрократического перерождения демократии. Есть и диссидентство, которое я называю диссидентством не оправдавшихся надежд. Я имею в виду, разумеется, демократическое инакомыслие, а не коммуно-фашистскую оппозицию. Уверен, что постепенно инакомыслие будет основой демократии, ее сутью, ее надеждой, ибо оно сегодня сознательно.
Все это так. Но трудности, эти бесконечные российские трудности.
Коммунизм мертв. Но труп его, как и труп мавзолейного Ленина, еще не похоронен. Нынешнему режиму не дано провести настоящую санитарную обработку общества: политическая воля иссякла, энергия уходит не на конструктивное демократическое созидание, а на подковерную борьбу, как говорится в Библии, на «суету сует и игры ветряные».
И еще о репрессиях, но теперь уже природы. Варварское отношение к человеку и природе – априорный закон власти большевизма. Сталинская индустриализация, хрущевская химизация, брежневская мелиорация нанесли катастрофический, нередко невосполнимый урон природе.
Ведь по марксистско-ленинской идеологии, после уничтожения классов у человека останется всего один враг – Природа. И ее, Природу-мать, надо победить непременно.
И природу убивали. Так же, как и людей. Ленинско-сталинское владычество заняло все пространство и время нашего бытия миллионами микро- и макрочернобылей. Варварски уничтожены лесные океаны, десятки миллионов пахотной земли стали бесплодными, отравлены озера, некоторые навсегда, загажены реки. Экономическое и экологическое невежество брежневской тотальной мелиорации дошло до того, что там, где осушали болота, теперь пустыни, там, где орошали пустыни, теперь болота. Погублен Арал, тяжело больны Каспий, Азовское море, Балтика, прибрежье Ледовитого и Тихого океанов.
Не одному поколению суждено врачевать мать-Природу.
В общем, я эскизно нарисовал малорадостную картину. Но это потому, что я очень люблю свою страну.
Жизнь идет, никто и ничто ее не остановит. Отрадно, что все больше и больше людей понимает необходимость учиться. Учиться демократии, отношению к природе, человеку, его правам и его обязанностям в этой быстротекущей жизни.
Многое, что нас сегодня угнетает, сотворено прошлым. Но только в этом не надо искать оправданий и поблажек. Жалобы и ссылки на трудности не помогут. Бессмысленны надежды и на то, что кто-то придет к нам и вместо нас начнет профессионально работать.
Мы сами должны пройти этот тернистый путь, предложенный нам историей. И мы пройдем его! Я верю, что мы научимся жить по-человечески.

Назад к выступлениям Назад к выступлениям
© 2001-2016 АРХИВ АЛЕКСАНДРА Н. ЯКОВЛЕВА Правовая информация