Личный Архив А.Н. Яковлева

Архив Александра Н. Яковлева

Документ №8

Воспоминание А.Н. Яковлева о 6-й отдельной бригаде морской пехоты и ранении


[Около 2000 г.]

 

...Ах, и неизвестность. В конце прибыли, и нам сказали, что мы находимся в расположении 6-й отдельной бригады морской пехоты. Построили, вышел капитан первого ранга, как потом мы узнали, это был Петр Ксёндз, небольшого роста человек, и посмотрел на нас, и первыми словами его были следующие: сопли утереть. Мы все механически рукавом махнули у себя под носами, потому что действительно было холодно и так мерзко, промозгло, не холодная морозная погода Удмуртии или Чувашии, а такая тоже холодная, но промозглая, сырой холод. Ну, и я попал в роту автоматчиков, командиром третьего взвода. Рота автоматчиков занималась ближней разведкой в тылу противника.

И началась моя военная пора. Не знаю, что о ней говорить. Стреляли, в атаки ходили, ползали, пытались, иногда это удавалось, пробраться к немцам. У них оборона была тоже редкая, это все-таки болото, оттуда я привез ревматизм, потому что нет-нет, да и проваливаешься в болото, откуда, несмотря на мороз, идет пар. Как-то война не война, да тут еще началось таяние снегов, а осенью были жесточайшие бои в этих местах – Мга, Синявино, Погостье, и стали вытаивать молодые ребята, вроде как ничем и не тронутые, вот-вот встанут с земли и что-то скажут.

Но они были мертвы, и нам пришлось их хоронить, многие без документов, потому что перед боем, как известно, надо сдавать документы, а жетонов в то время еще не было. И я не знаю, как они считались: то ли погибшими, те, что без документов, то ли пропавшими без вести, то ли пленными. Как наша бюрократия, в какие их места бумажек записывала, в какие графы, неизвестно. На меня это тогда, на молодого парня, произвело совершенно ошеломляющее впечатление.

Я как-то себя там представил, лежащего под снегом целую зиму, и никто обо мне не знает, ничего не знает, то есть это была... стреляли, ну стреляли, мы стреляли, они стреляли, вроде как понарошку, иногда нет, потому что снаряды падали иногда на землянки и убивали людей... а тут война как бы повернулась молодым мертвым лицом. И уже с ушедшей из человека жизнью. Это было страшно. Вообще с тех пор я ненавижу войну.

Матросы любят шутить, очень медленно признают в тебе командира, старшего, а мне было особенно трудно, я ж не флотский человек, я пехотный командир, а они все... у нас вообще в бригаде было два батальона балтийцев и один батальон черноморцев. Любили разыгрывать, любили в домино играть, которое было сделано самими, ножами из дерева. Что-нибудь устроят в лесу вроде стола, приспособления, где можно косточками постучать. Однажды меня пригласили, но было правило, да, наверное, это общечеловеческое, как чуть не так сходишь: а! мазила! Ну, еще какие-то обидные слова. Я был молод, горяч и глуп, однажды не выдержал этих розыгрышей, встал, бросил косточки, деревяшки, и ушел. Ко мне в землянку пришел Павловский, он был поваром в роте, старше всех нас, мы его звали отец, ему было 42 года. Ты зря, лейтенант, зря, ребята хорошие, они разыгрывают любя, мол, вроде того. Я понимал, что некоторые из моего взвода, люди старше меня, отслужившие в армии, на флоте 3–4 года, смотрят так, с улыбочкой. Ну, ладно.

И все это происходило до определенного времени, до одного случая. Однажды, опять ночью, вызывают меня в штаб бригады, в особый отдел, и говорят: вот, возьмите сколько хотите, хотя бы половину взвода, отберите людей... Показывают мне на молодую женщину и говорят, что вы должны ее довести до Новгорода, оставить там на кладбище, она вам передаст обратно военную форму, ее принесете обратно, а ей вручите гражданскую форму, и дали такой рюкзак. О ней не надо ничего спрашивать. Но пригрозили: если вы этого не выполните, лучше вы не возвращайтесь, а стреляйтесь там. Ну, повели мы эту дивчину в Новгород, по ночам шли, а днем как бы отдыхали, промеривали дальнейший путь. Мне этим самому пришлось заниматься, прокладывать, быть лоцманом по земле. Вот тут топография пригодилась.

Все прошло нормально, довели мы ее до кладбища, она там переоделась, сказала нам пароль, который мы должны в особом отделе произнести. Она пошла в одну сторону, мы в другую. И вот на обратном пути мы как бы заблудились. При подходе к линии фронта один говорит направо, другой налево, третий прямо, четвертый назад и т.д. Я обратился к карте и компасу и говорю: пойдем вот так. Все были против, до единого. Лейтенант... по-моему, к этому времени я был уже старший лейтенант, – это не тот путь, это мы нарвемся, это все то... Ну, пришлось просто обратиться к приказу. Пошли. И оказалось, что мы вышли к линии фронта примерно в 100 м от того места, откуда пришли. Нас ждали, мы благополучно пересекли линию фронта, вернулись назад, и вот с этого момента я заметил, что ко мне стали относиться уже как к командиру. В общем, случай выручил.

Провоевал я недолго, но хочу сказать, что за это время вся рота, да и мой взвод сменились раза три, если не больше. Были случаи, когда из 30–35 человек возвращались 12–16. У нас я увидел эту великую практику, привычку, долг, который был у матросов: не оставлять раненых в бою, всеми силами их брать обратно. И, несмотря ни на что, притащить их в расположение.

В плен мы немцев не брали, как и они нас, носили мы кличку «черные дьяволы» или «черная смерть». Я не знаю, как в других частях, но у нас особисты вели себя с нами вполне нормально. Иногда дело доходило до того, что капитан, который как бы курировал все эти дела, в общем уговаривал нас привести кого-то пленного в живых и давал несколько котелков спирта за это. Ну, такая вот рыночная экономика. Но все это, в общем, делалось по-солдатски, по-человечески, без угроз, без приказов, без дерганья нервов.

Бывали, конечно, и дураки. Сошлюсь на пару примеров. Однажды приехал на передовую заместитель начальника оперативного управления, или что-то в этом духе, из штаба бригады, организовать взятие одной деревни ближайшей. Это было нужно то ли для выпрямления линии фронта, то ли еще по каким-то целям, то ли как отвлекающий маневр, я не знаю. Так вот, он послал в бой одну роту, она почти вся погибла. Он был пьян, разгулен, груб, махал пистолетом. Вторую роту погубил, потом сказал, что вот утром наступление, сам пошел переспать, а в это время подошел, надо же так случиться... один полк дивизии, который шел нам на замену, или на замену соседней части, по крайней мере было известно, что на замену. Сибирский полк, он в составе дивизии, та отстала, остальная часть.

В чем дело, вот то-то, то-то. Командир батальона говорит: чертовщина какая-то. Давайте я все это сделаю. Ну, и решили, пока тот спит, эту деревню он сам... как ни странно, командир полка, хотя это было нарушение всех порядков, законов и уставов. Взял с собой несколько человек, пошли они в эту деревню, взял саперов, хотя, в общем, это уже было бесполезно, бои-то шли, и взял эту деревню. Кстати, один только раненый. И когда тот проснулся, было уже известно, что деревня взята. Ему говорят: не надо атаковать, деревня взята. – Кем? – Вот так-то и так-то. – Как? – И он чуть не расстрелял этого подполковника.

Но дело кончилось тем, что он его арестовал за нарушение приказа и посадил в землянку с часовым. Снял с него ремень, как это обычно. Хорошо, в это время в расположении части был тот самый капитан-особист, который по своей линии в штаб донес о таком случае. Оттуда пришел приказ от заместителя командира бригады этому человеку вернуться назад, в штаб, а подполковника освободить. Так и было сделано. А ведь могли расстрелять. Таких глупостей было очень много.

Я помню свой последний бой. Грустно об этом вспоминать, хотя вроде и орден за него получил. Надо было сделать «дырку» в обороне немцев, отрядили для этого мой взвод и еще пехотную роту, командовал которой старший лейтенант Болотов из Свердловска. И вот летний день, мы сосредоточились там, перед этим готовились, артиллеристы были подведены, немцы были за болотцем, на расстоянии, наверное, метров ста. И вдруг от земли стал отрываться туман. А когда отрывается туман от земли, это расстояние между землей и поднимающимся туманом очень прозрачное: видно все, каждую травинку, каждый комочек.

Мы обратились к командиру этой операции, майору одному, он был пьян вдрезину. Мы сказали, что надо сейчас атаковать, надо сейчас артиллерийскую подготовку, немедленно, иначе все... Он обложил нас матом, сказал, что все так, как было утверждено, и пойдете в атаку тогда, когда положено. Все наши аргументы на него не действовали. Ну и что же? Пошли в атаку, сначала артиллерийская подготовка, минометы, пушки, прямая наводка даже была из двух орудий, ну, и когда мы пошли, больше половины людей погибло, меня тяжело ранило, я получил четыре пули, три в ногу с раздроблением тазобедренного... берцовой этой кости и одну в грудь, прошла мимо сердца. Осколочек маленький в легких и осколки в ноге. Врачи говорят: закапсулировалось. Вытащили меня... четыре человека тащили, трое погибло при этом. Я неоднократно терял сознание... потом везли долго на телеге, кость об кость хрустела, что бросало меня каждый раз в беспамятство. Не буду дальше об этом рассказывать. Везли дальше на самолете У-2. Ну, как в гробу летел. Приземлились в Вологде, и отвезли меня в город Сокол. И там я долго-долго пролежал в этом госпитале.

 

Личный архив А.Н. Яковлева. Магнитофонная запись.


Назад
© 2001-2016 АРХИВ АЛЕКСАНДРА Н. ЯКОВЛЕВА Правовая информация