Альманах Россия XX век

Архив Александра Н. Яковлева

«В ПОЛИТИКЕ ТВОРИТСЯ НЕЧТО НЕВЕРОЯТНОЕ»: Документы ГАРФ о Февральской революции. 1917 г.
Документ №6

Из «Воспоминаний очевидца» А.А. Минх1

[21.12.1931]

[1932 г.] 2

 

Гл[ава] I

Первый день

 

Совершенно необычный вид имеет город вот уже несколько дней. Тихая, регулярная жизнь населения выбита из колеи. Слухи и слухи, самые противоречивые и фантастичные, ползут по городу. Что и как никто толком не знает, но у всех на языке одно слово – революция. В Петербурге царь отказался от престола, образуется какое-то Временное правительство, на улицах Петрограда – бои, власть взяли революционеры и приказали отбирать землю у помещиков, а имущество богатых раздавать бедным. Шумит на базарах толпа. То там то сям на улицах собираются кучки народа, и хотя еще с опаской поглядывают на постового городового, вполголоса обсуждают «самые достоверные» новости.<…>

Видные общественные работники, гласные городской Думы, – начеку… Полиция как-то притихла, городовые молча косятся на кучки народа на улицах. Никаких выкриков, никакого «безобразия», только всюду шепчутся и чувствуется, внутри каждого что-то зреет...

Ночью город будто вымирает – пусто на улицах, лишь за ставнями долго блестят огоньки, не спят горожане, все прислушиваются и ждут.

4 марта после полудня в моем кабинете – резкий телефонный звонок, и взволнованный голос сообщает, что заступивший место городского головы просит в городскую управу на экстренное заседание Думы (я был гласным). Быстро собираюсь и тороплюсь на извозчике на другой конец города в управу.<…>

Присматриваюсь по дороге: как будто ничего особенного, те же шепчущиеся кучки народа, только не видно городовых. Но зала заседаний городской Думы имела совсем необычный вид, очередных дней, со покойными лицами гласных, чинно восседавших на своих креслах3. Зала гудела, битком набитая не только гласными, но и городскими служащими. Всюду виднелись фигуры видных местных общественных и партийных деятелей, разбившихся на группы и возбужденно-радостно обсуждавших последнее сообщение из Петрограда об образовании Временногоправительства и провозглашении республики4. Наконец водворился порядок, городская управа заняла свои места и заступающий вместо городского головы А.А. Яковлев открыл заседание.<…>

По объявлению сообщений из Петербурга было решено во исполнение предложений Временного правительства немедленно приступить к образованию губернского комитета и избранию временного административного аппарата. Решено было, что гласные Думы должны нести свои обязанности до избрания новых.

Поручить городской управе, совместно с представителями партий и намеченными собранием персонально видными общественными деятелями, образовать организационный комитет по составлению губернского комитета5, для чего пригласить на совещание представителей других общественных учреждений, поручив сделать это приглашение не письменно, а через командированных по учреждениям гласных городской Думы, на обязанности коих возложить созыв собрания служащих учреждений, разъяснение текущих событий и постановления Думы об избрании губкомиссара и приглашения представителей учреждений на совещание по этому вопросу.

Конечно, никто из участников заседания Думы и не помышлял покинуть зал городской Думы, прибывали все новые и новые лица, известные в городе.

Уехали лишь намеченные гласные для исполнения поручения Думы и Организационного комитета. Мне было поручено отправиться в губернскую земскую управу, создавать совещание служащих и просить их избрать своего председателя, с каковым и возвратиться в городскую управу.

Приезжаю. Разыскиваю своего приятеля – заведующего оценочно-статистическим бюро, деятельного члена кадетской партии – Н.Н. Серебрякова, объясняю, в чем дело, и прошу его содействия по созыву служащих на собрание. Никак не передать его впечатление, которое произвело мое сообщение на старого народолюбца, Н.Н. бросился меня обнимать и… разрыдался. Мечта всей его жизни исполнилась. Он сообщил, что как раз зам[еститель] председателя губернской земской управы М.М. Гальберг просил собраться всех служащих «ввиду неясных слухов о каком-то перевороте в Петербурге».

Хотя Н.Н. страшно волновался, пошли вместе на собрание. При нашем входе все как один обернулись к нам, и по лицам было видно то возбужденное волнение, которое все испытывали. М.М. Гальберг говорил речь о «вздорности слухов», прося служащих успокоиться и, не веря «нелепым бредням», приняться за работу. Когда он кончил – гробовое молчание, только все глаза впились в меня и Н.Н., стоявшего рядом.

Я подошел к Гальбергу и от имени Организационно-революционного комитета просил разрешения сказать несколько слов служащим губернского земства. Он замялся, недоумевая, о каком комитете идет речь, но служащие возгласами «Просим!» заставили его изъявить согласие, и он, пожав плечами, отошел в сторону.

Полная тишина. Но после первого же моего слова-обращения: «Граждане!» – пронеся какой-то общий вздох, и громовое «ура» заглушило мои последние слова. Все кинулись ко мне, и, подхваченный десятками рук, я очутился на столе, а «ура» все не смолкало, возбужденные лица, горящие глаза.

Наконец немного успокоились, и я имел возможность передать поручение комитета – и вновь «ура», взволнованные лица, у многих слезы на глазах, и в порыве радости меня схватили и начали качать.

Немного придя в себя, приступили к выборам, и вскоре я возвращался в Думу с представителями от служащих губернского земства.

А в это время в городской управе уже было избрано ядро губкомитета во главе с председателем, присяжным поверенным и бывшим гласным Городской думы А.А. Токарским. Был также избран губернский комиссар в лице присяжного поверенного Н.И. Семенова. Член I Государственной думы (выборжец6) и видный общественный и партийный (к.д.) работник, небольшого роста, худой, с монгольским типом лица, с ровным, спокойным, но настойчивым характером, Н.И. Семенов обладал недюжинным умом, был одним из самых уважаемых граждан города, и хотя не обладал эффектными ораторскими способностями, был популярен как один из лучших, тактичных защитников в серьезных политпроцессах. Это был человек дела, а не одного слова. Вполне понятно, что для занятия такого трудного и ответственного поста как первый губкомиссар, выбор пал на него и был встречен с полным удовлетворением большинством населения.

По моему возвращению в городскую управу ко мне тотчас подошел гласный Думы и член вновь организованного комитета присяжный поверенный С.П. Красильников и сказал, что меня зовут на заседание Комитета. Председатель комитета обратился ко мне с просьбой по постановлению комитета принять временно на себя обязанности начальника милиции, на что я и согласился при условии, что останусь лишь на время, нужное для организации милиции.

Мне было предложено по окончании заседаний Комитета сговориться с губкомиссаром о наших первых шагах на революционно-административном поприще. (Я имел право по должности присутствовать на заседании Комитета, но без права решающего голоса). Но события развивались так быстро, что нам так и не пришлось поговорить с Н.И. Семеновым.

Заседание губкомитета затянулось до ночи, во-первых, потому что чины Комитета никак не могли прийти к соглашению о дальнейшей тактике (так как еще не было получено директивы в общероссийском масштабе), а во-вторых, Комитет все время пополнялся и расширялся, часто путем кооптации новых членов из среды общественных деятелей, частью вошедших как бы вынужденно. К последней категории относились представители образовавшегося к концу дня Военно-революционного комитета (из которого впоследствии и образовался Совет рабочих, солдатских, а затем добавилось и крестьянских депутатов).

Как я говорил выше, ядро губкомитета составилось из видных общественных деятелей, как, например, А.А. Токарский (народный социалист), Н.И. Семенов (кадет), присяжный поверенный С.П. Красильников (кадет), присяжный поверенный Н.Н. Мясоедов (эсер), присяжный поверенный В.Н. Поляк (кадет), доктор Н.И. Максимов (социал-демократ), доктор П.Н. Соколов (народный социалист) и др., избранные в заседании Городской думы. Постепенно в это ядро начали кооптироваться представители различных общественных учреждений. Но это происходило в течение дня. Вскоре же после окончательного заседания Городской думы зал начал заполняться рабочими, солдатами и офицерами, и они потребовали себе отдельное помещение, образовали из своей среды Военно-революционный комитет для защиты республики и стали проявлять тенденцию как бы к захвату власти в городе и игнорированию губкомитета.

После долгих переговоров и пререканий военный комитет согласился командировать в губкомитет своих представителей, но решил также продолжать действовать самостоятельно, будучи лишь в контакте с губкомитетом через своих представителей.

Таким образом, сразу же создалось нечто вроде двоевластия, продолжавшегося вплоть до большевистского переворота, принесшего много вреда и хлопот губкомитету, мешавшему зачастую правильному ходу управления губернией и отнима[вшему]7 массу времени у демократических элементов губкомитета, настроенных более умеренно и разумно, на пререкания с представителями военного комитета, настроенными агрессивно-большевистски.

Наиболее нетерпимыми представителями этого крайне левого течения, втершимися каким-то образом и в военный, и в губкомитет, [были] три саратовских присяжных поверенных – Антонов, Васильев и Оппоков8.

О них я должен сказать несколько слов, так как они сыграли первенствующую роль в большевистском перевороте в Саратове и по сие время играют видную роль, но уже в большевистском центре – в Москве.

С этими тремя видными столпами большевистской власти и еще с будущими – первым губкомиссаром после переворота, помощником присяжного поверенного Лебедевым и первым комиссаром юстиции9, присяжным поверенным И. Штейнбергом10 – мне зачастую приходилось встречаться и как саратовцу, и как мировому судье 2-го участка г. Саратова.

О Лебедеве можно сказать в двух словах – ни рыба ни мясо, так что-то незаметное и неопределенное.

Присяжного поверенного Штейнберга широкая публика не знала, его специальностью были крупные гражданские дела и юристконсульство в управлении Рязанско-Уральской железной дороги, зато все саратовцы знали хорошо Исидора Штейнберга, или попросту Исидора. В частной жизни это был ленивый барин, очень остроумный собеседник и большой кутила – рубаха-парень, как звали его многочисленные его приятели и собутыльники. Конечно, никому из саратовцев не могло прийти в голову, что Исидор будет когда-либо фигурировать на верхах власти. Во всяком случае, это была фигура безвредная.

Совсем иное представляли из себя три остальных будущих большевистских столпа.

Присяжный поверенный Антонов (ныне к его фамилии прибавляется «Саратовский») и присяжный поверенный Васильев считались в судебных кругах третьеразрядными поверенными, всегда крайне неудачно выступавшими в Судебной палате по политическим делам низшего масштаба. Не обладая красноречием, не будучи достаточно образованными и развитыми, эти две «балды», как их звали, обладали зато огромным самомнением и нахальством, а Васильев отличался, кроме того, огромным самомнением и злобностью. Никогда, ни на одном крупном политическом процессе, они не были товарищами по защите.<…>

Как общественный работник это был полный ноль, ни в одной общественной организации они не состояли и выплыли на поверхность лишь после революции, а взобрались на вершину – при большевиках. Еще меньше доброго можно сказать про присяжного поверенного Оппокова (ныне Ломов). Сей «столп» был хорошо известен саратовцам по двум причинам – как сын всеми уважаемого бывшего управляющего Государственным банком и по своему, на редкость, тупоумию. Этот, с позволения сказать, присяжный поверенный уже и не рисковал выступать в Палате, а подвизался у мировых судей да изрядно в Окружном суде по мелким гражданским делам, которые он обязательно ухитрялся проигрывать. Стоило ему начать свою нудную, тягучую речь, как у судьи являлось непреодолимое желание заснуть, дремал и его противник, а на делах по мелким кражам дремал даже его подзащитный.

После большевистского переворота нам пришлось узнать многих и местных, и пришлых большевистских деятелей разных «качеств»<…>, но я до сих пор не могу понять, как такая абсолютная бездарность и тупоумие ухитрилась забраться на вершины большевизма, ведь имя Ломова зачастую встречается среди коммунистических деятелей.

Ну, оставим пока эти пятна саратовских деятелей революции и перейдем к изложению дальнейших событий первого дня революции.

Губкомитет заседал беспрерывно, лишь изредка кто-нибудь из членов отлучался на короткое время перекусить. Поздно вечером и я, по уговору с губкомиссаром, отлучился домой. Фактически я еще не приступил к исполнению своих обязанностей, так как губкомитет никак не мог решить, что дальше предпринять.

Странное впечатление производил город, когда я вышел. На улицах – ни души: ни населения, ни городовых, ни извозчиков, пустота и тишина. Даже огней в домах не видно. Освещена лишь городская управа, да в окне губернатора виден огонек, но обычный пост у крыльца исчез.

По моему возвращению я застал горячий спор в губкомитете между членами комитета и представителями военного комитета. Оказывается, пока в губкомитете шли прения о дальнейшей тактике, военный комитет начал действовать самостоятельно и его члены, ничтоже сумняшеся, арестовали какого-то подвернувшегося околоточного надзирателя, а затем и проходившего по улице самого полицмейстера Н.П. Дьяконова, привели их в городскую управу и заперли в кабинете городского головы.

Узнав об этом, я приказал немедленно отпереть кабинет и, войдя туда, увидал перепуганного околоточного, забившегося в угол, и спокойно сидевшего за столом головы – Дьяконова, а у двери сидел с револьвером в руках (именно в руках, а не в руке) – гражданин солдат. Но в это время дисциплина еще не была окончательно расшатана, поэтому солдат и исполнил тотчас мой приказ – выйти из кабинета (я носил еще офицерскую форму с войны, не получая отставки).

Не только я, но и все жители города хорошо знали Н.П. Дьяконова как глубоко честного, мягкого, справедливого и, я бы сказал, по-своему демократичного полицмейстера.

Он был удивлен, за что и почему его арестовали, так как, по его словам, вся администрация давно приготовилась «к неизбежному» и не помышляла оказывать какое-либо сопротивление. Я объяснил, кем он был арестован, и просил подождать, пока я не выясню этот вопрос в губкомитете.

Оказалось, что вопрос уже решен в смысле «временного оставления полицмейстера под арестом» и горячо обсуждали уже вопрос об аресте губернатора.

Пришлось пойти сообщить об этом Дьяконову, который отнесся к извещению вполне спокойно, просил лишь меня лично взять из его пальто револьвер и, если найду возможным, передать таковой его сыну-офицеру и успокоить его семью, что, конечно, я исполнил.

Тем временем меня вызвали в губкомитет, и председатель сообщил мне, что, «по соглашению» с военным комитетом, решено арестовать губернатора и что комитет поручает мне произвести этот арест. После чего мы с губернатором пойдем в дом губернатора для приема дел, а наутро я должен буду пойти принять дела полицейского правления, причем так как у военного комитета есть сведения, что там есть охрана с пулеметами, то я должен занять полицейское правление с ротой солдат. Каковое предложение меня глубоко возмутило своей никчемностью, отсутствием такта и трусостью. Я ответил, что, во-первых, считаю арест губернатора до получения директивы из Петрограда преждевременным и ненужным, что совершенно, по-моему, достаточно, если губкомиссар, а не начальник милиции, переговорит с губернатором и получит честное слово о подчинении его новой власти и лишь в случае отказа подвергнет его домашнему аресту, опять же под честное слово, до получения распоряжения из центра. Это мое глубокое убеждение – позорно для нас бить лежачего, а по сему я категорически отказываюсь лично производить арест и, буде комитет найдет мой отказ недопустимым, слагаю с себя звание начальника милиции. Во-вторых, что касается защиты политического правления ротой солдат, то это я считаю абсурдным и унизительным для нас. Так как я не уверен, что никаких пулеметов там нет, то, если останусь начальником милиции, завтра же, конечно, один я пойду и приму все дела. А в подтверждение моей уверенности тотчас опрошу полицмейстера и результат опроса доложу губкомиссару.

Н.П. Дьяконов лишь рассмеялся на мой вопрос о пулеметах и заверил меня, что и он, и губернатор отлично знают, и положение в Петербурге, и, конечно, никакого вооруженного сопротивления установившейся власти оказывать не намерены. Выходя от полицмейстера, я услышал сильный шум внизу, в вестибюле управы, спустившись, увидел губернатора и вице-губернатора, окруженных взводом солдат. Оказалось, что, пока шли пререкания в губкомитете, военный комитет распорядился послать роту в дом губернатора и, арестовав губернатора, привел его в городскую управу. Оказалось, что при аресте обхождение было возмутительно грубое, что все телефонные провода оборваны солдатами и была попытка производства обыска – с целью найти пресловутые пулеметы.

Перед свершившимся фактом мне ничего не оставалось делать, как, удалив взвод из городской управы, предложить арестованным подняться в кабинет городского головы, а самому отправиться с докладом в губкомитет.

Надо отдать справедливость, что поведение губернатора С.Д. Тверского было полно достоинства и спокойствия, в противоположность крайней нервности и расстроенности вице-губернатора А.С. Римского-Корсакова. Губкомитет встретил мой доклад крайним возмущением на самочинный поступок военного комитета, и вновь разгорелась перебранка с представителями комитета, закончившаяся решениями «во избежание эксцессов» отправить губернатора, вице-губернатора и полицмейстера в помещение 3-го полицейского участка (наиболее обширный и чистый), где и содержать их впредь до распоряжения из Петербурга, околоточного надзирателя освободить. Утром они и были переведены.

Все эти обсуждения настольно затянулись, что было уже 5 часов утра 5 марта, когда мы с губернатором смогли наконец отправиться в дом губернатора.

Ясное свежее утро, воздух чист и прозрачен, а кругом тишина и спокойствие, лишь гулко отдаются наши шаги по пустым улицам. Невольно мы задумались, и вдруг, как-то тихо, заговорил Н.И. Семенов: «Знаете, А.А., всю свою жизнь я мечтал об этом дне, и вот цель моей жизни достигнута, но,должен признать, не радостно у меня на душе, а тревога и грусть. Вы видели, что происходит в губкомитете, и это в первую же минуту, что же будет дальше, боюсь я за Россию, и чувствуется мне, что мы с вами не стерпим и отойдем, и скоро. Ну да ничего не поделаешь, черта пройдена, увидим, что даст ближайшее время, а пока – исполним каждый свой долг по нашему разумению». (Н.И. Семенов, его жена и дочь – вся семья погибла от сыпного тифа в 1919–1920-х гг., причем санитары больницы, где лежал Н.И., узнав, кто он, запретили врачам его лечить и выбросили его с койки в коридор, где он и умер).

В доме губернатора мы застали семьи С.Д. Тверского и А.С. Римского-Корсакова со старшим советником губернского правления Коханским, на ногах и в тревоге… Н.И. Семенов пошел к ним и успокоил, заверив их, что арест – временная предупредительная мера и никакая опасность их мужьям не грозит. В это время я по его поручению звонил во все участки (один провод оказался неповрежденным) с предложением приставам явиться к 8 час[ам] утра в дом губернатора к губкомиссару.

На назначенный час все явились в полной… парадной форме, при орденах, я их представил Н.И. Семенову. Не явился лишь пристав… 5-го участка Зубов, впоследствии оказавшийся в числе комендатуры в Смольном, а ныне проживающий в Сербии.

Губкомиссар обратился к ним с кратким словом, предложив всем временно оставаться на местах и отправиться по своим участкам, что они и исполнили… Но провести в жизнь свое намерение – временно оставить приставов и полицейских – губкомиссару не пришлось, так как собравшиеся на улицах толпы с криками «ура» похватали несчастных приставов, посрывали с них погоны и ордена, более нелюбимых немного помяли и не допустили их в свои участки, крича: «Долой полицию!».

Пришлось спешно отменить распоряжение и распустить полицию. Таким образом, я явился единственным «блюстителем порядка» на весь город. Это был первый случай «проявления народной воли», как говорили в губкомитете, и просто «бесчинства», как говорили Н.И. и я.

Должен отметить, что ни в первый день, ни в ближайшее время по объявлении революции никаких «бесчинств» более не было, и огромные толпы народа, где бы… они ни скоплялись в эти первые дни всеобщего ликования, вели себя образцово, дисциплинированно, так что мне и не приходилось наблюдать за порядком, да и что я, собственно, мог сделать один с многотысячной толпой, если… бы и возникали какие-либо беспорядки.

Придя утром же в полицейское правление, я застал всех служащих налицо и… познакомившись как с делами, так и с персоналом, оставил всех на своих местах, и тут уже ничто мне не помешало. Из предусмотрительности я лишь распустил служащих на три дня, оставив в запертом помещении дежурных курьеров и вывесив у входа объявление с извещением граждан, что начальник милиции начнет прием по делам с такого-то числа.

Тем временем по распоряжению губкомитета по всему городу были расклеены объявления с разъяснением населению происшедшего и отдельно от губкомиссара воззвание с призывом к соблюдению порядка в городе и, в частности, на имеющих быть в тот день молебне в Новом соборе и параде войск с присягой Временному правительству.

К 11 часам в Новый собор собрались на молебен все более или менее видные представители демократических течений общественности, и вся площадь и прилегающие улицы были запружены морем голов с радостными, возбужденными лицами.

Ни давки, ни выкриков. Толпа молча стояла без шапок все время, пока длился молебен, и лишь по окончании, соблюдая полный порядок, стали группами расходиться по городу. Только тогда то тут, то там вспыхивали звуки революционной песни или прокатывались от группы к группе «ура».

Еще большая толпа собралась на парад войск – и тот же порядок, чему отчасти способствовала образовавшаяся цепь из учащейся молодежи.

Когда я подъехал на предоставленной в распоряжение начальника милиции паре пожарных лошадей к площади, передо мной была сплошная людская толпа, и казалось, [нет] почти никакой возможности попасть в середину, но стоило мне сказать: «Граждане, дайте дорогу единственному охранителю революционного порядка», – как мгновенно толпа расступилась, и образовался коридор из весело улыбавшихся лиц. По окончании парада толпа, как один человек, направилась к губернской каторжной тюрьме (на той же площади) и, остановившись перед тюрьмой, сняв шапки, запела «Вы жертвою пали». Политические заключенные и часть уголовников были выпущены еще накануне вечером по постановлению губкомитета.

Толпа спокойно разошлась, кончился первый, радостный день народной свободы.<…>

 

ГАРФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 505. Л. 1–19. Подлинник.


Назад
© 2001-2016 АРХИВ АЛЕКСАНДРА Н. ЯКОВЛЕВА Правовая информация