Архив Александра Н. Яковлева

По существу заданных мне вопросов представителем ЦК КПСС о моем участии в работе по делу научных сотрудников в Ленинграде сообщаю следующее:

В 1941–1942 годах я работал начальником 1-го отделения контрразведывательного отдела Управления НКВД Ленинградской области.

В 1941 году от агентов, состоявших на связи у заместителя начальника отделения Суслова, «Т…» и «И…», стали поступать данные о том, что Игнатовский создал антисоветскую организацию, объединив вокруг себя некоторых неустойчивых научных работников, и намеревается изменить Родине — перейти на сторону немцев. Поскольку к тому времени я работал в отделении и на контрразведывательной работе вообще непродолжительное время, всего лишь несколько месяцев, а объем работы в отделении был очень большим, оно насчитывало 20 человек оперативных работников, руководство отдела в лице Занина и его заместителя Устинова взяли руководство работой по агентурному делу Игнатовского на себя, справедливо считая, что я и Суслов, пришедший на оперативную работу в 1941 году, не могли в тот период полноценно руководить работой агентуры по этой разработке без их помощи.

Занин и Устинов систематически принимали вместе с Сусловым агентов «Т…» и «И…», давая им соответствующие задания и указания. Их участие в этой работе отражено в агентурных донесениях агентов «Т…» и «И…». Я в тот период этих агентов не знал и никакой работы с ними не вел, за исключением одной краткой беседы с агентом «И…». Занин и Устинов хорошо знали «Т…» и «И…» по прежней работе. Все материалы, поступавшие от агентов «Т…» и «И…» по этой агентурной разработке, своевременно, в основном Сусловым, а иногда и мною, докладывались Занину, а последний докладывал их Кубаткину или Огольцову. Огольцов и Занин воспринимали донесения «Т…», как свидетельствовавшие о том, что Игнатовский именно создал антисоветскую организацию и проводит активную изменническую и пораженческую деятельность.

Такая оценка агентурным материалам «Т…» дана Огольцовым в письменном виде на одном из донесений этого агента, по которому он предложил составить план дальнейших агентурно-оперативных мероприятий с целью скорейшей реализации разработки в следствие. Занин также в письменном виде на сводках и очень часто в устной форме в беседах со мной и Сусловым подчеркивал, что в разработке Игнатовского и его связей мы имеем дело с опасными представителями пятой колонны. В связи с указанием Огольцова составить по разработке план мероприятий, Занин вызвал меня и Суслова к себе и предложил нам срочно составить этот план мероприятий по агентурному делу Игнатовского и его связей. При этом Занин предложил предусмотреть планом ввод в разработку этой группы лиц агента «А…», которого он хорошо знал по работе, и установление оперативной техники литер «Н»¹ на квартире Игнатовского и агента «Т…» для проверки представляемых этим агентом материалов.

Тогда же Занин сказал, что «А…» знает Игнатовскую Марию и близок с ней, что даст ему возможность войти в семью Игнатовских и быстрее вскрыть их намерения. Мне в то время агент «А…» также не был известен, т.к. с ним я не встречался, а по материалам дела я изучить всю агентуру в полной мере не мог. На основании этих указаний Сусловым был составлен план мероприятий по агентурному делу, в котором были предусмотрены все предложенные Заниным вопросы, а именно: ввод в разработку группы Игнатовского агента «А…» и установление оперативной техники на квартире Игнатовского, где, по данным агентуры, проходили антисоветские сборища, и на квартире «Т…».

Затем Суслов и я вместе в черновике доложили этот план агентурных мероприятий Занину, который подверг написанный Сусловым план тщательной корректировке главным образом в части оценки имевшихся агентурных материалов на группу Игнатовского. Причем он же определил и наименование этой антисоветской группировки². После этого план был отпечатан, подписан Сусловым и мною и передан Сусловым Занину на подпись и утверждение у руководства управления. Краткая справка по агентурному делу была составлена в этот же день с аналогичной оценкой агентурных материалов, которую я подписал. Так обстояло дело с оформлением указанных оперативных документов. Следует отметить, что на связи у Огольцова и Занина состояла в то время другая агентура из числа специалистов и научных работников, которую они тщательно конспирировали от аппарата. Я считал, что Огольцов и Занин располагают по агентурному делу Игнатовского и материалами от своей агентуры, которых нам в отделение не дают.

Таким образом, все агентурные материалы и составлявшиеся по делу оперативные документы Занину и Огольцову были известны, более того, основные документы самим Заниным корректировались, в которых давалась им же оценка имевшихся агентурных материалов по разработке.

В Особой инспекции КГБ мне заявили, что агентурных материалов «Т…» и «И…» о существовании антисоветской организации с участием Игнатовского в Ленинграде в Управлении КГБ Ленинградской области не обнаружено. В то же время мне была предъявлена часть агентурных сводок «Т…» и некоторые из них, сохранившие одну-две страницы, а несколько страниц отсутствует.

Необнаружение агентурных материалов «Т…» в настоящее время я объясняю тем, что в то напряженное время они могли быть утрачены кем-либо из следователей при использовании их в следствии или могли быть утрачены при эвакуации из Ленинграда. Во всяком случае, необнаружение их спустя 16 лет не дает права Особой инспекции делать вывод, что их якобы не было и что я извратил сущность агентурных материалов при составлении справки и плана по делу. Как же я мог извратить сущность материалов при составлении плана, если его составлял Суслов и корректировал Занин, хорошо знавший все агентурные материалы «Т…», т.к. сам принимал от него сводки.

Неправильность такого утверждения Особой инспекции КГБ очевидна.

Примененная на квартире Игнатовского оперативная техника литер «Н», использовавшаяся в течение десяти дней, подтвердила, что Игнатовский, Титов, Чанышев, Милинский и другие устраивали там антисоветские сборища, высказывались о том, что советская власть падет под ударами немецкой армии, что эвакуироваться из Ленинграда не следует, а надо дождаться немцев и предложить им свои услуги. Войти с ними в сотрудничество и принять участие в будущем русском правительстве, которое, по их мнению, немцы должны были создать в Ленинграде. Решение всех этих вопросов Игнатовский брал на себя, заявляя, что ему немцы окажут доверие. Такие изменнические суждения со стороны Игнатовского и его соучастников были зафиксированы рядом стенограмм оперативной техники, которые были использованы затем при допросах Игнатовского. Следует отметить, что Ленинградский обком КПСС в 1941 году предлагал Игнатовскому и его жене два места для эвакуации в тыл страны на самолете, но Игнатовский отказался эвакуироваться.

В это же время введенный в разработку Игнатовских агент «А…» представлял материалы подтверждавшие антисоветскую деятельность Игнатовских. Таким образом, к моменту ареста Игнатовского мы располагали на него достаточными материалами как на антисоветскую личность. Указание арестовать Игнатовского и его жену, Игнатовскую Марию, мне и Суслову дал Занин. Постановление на его арест составлялось Сусловым. Я подписал его, как начальник отделения. Поскольку я, как начальник отделения, знал материалы агентурной разработки и оперативной техники, Занин предложил мне произвести допрос Игнатовского, но так как по роду службы я должен был часто отлучаться из помещения, он предложил следователю Кружкову, которому должно было быть передано дальнейшее расследование по делу, и Суслову тоже допрашивать Игнатовского в мое отсутствие. Я допрашивал Игнатовского три раза 4–5 дней и, кроме меня, его допрашивали Кружков и Суслов. Первичные показания от Игнатовского были получены мной. Его показания в основном соответствовали имевшимся у нас материалам агентуры и оперативной техники.

Допускаю, что эти первичные показания Игнатовского могли быть в чем-либо не совсем точными и, может быть, даже в некоторой части преувеличенными под влиянием травмы ареста его и жены. При дальнейшем расследовании эти показания могли быть уточнены и при необходимости даже изменены. Кто из работников в то время допрашивал Игнатовскую, я не знал. Мне также не было известно, когда и какие показания от нее были получены. В июне м-це 1957 года из постановления Особой инспекции о прекращении дела на Альтшуллера³ мне стало известно, что Игнатовская Мария раньше, чем сам Игнатовский, дала показания, полностью совпадавшие с материалами агентуры и оперативной техники об антисоветских сборищах на квартире Игнатовских и подтверждающие впоследствии данные мне показания самим Игнатовским.

Это обстоятельство опровергает утверждение Особой инспекции КГБ о том, что мною получены от Игнатовского вымышленные показания. Такой вывод Особая инспекция делает лишь на основании длительности допросов Игнатовского и в ночное время, но, как известно, в то тяжелое время блокады Ленинграда аппарат управления работал весьма напряженно, т.к. требовала обстановка. Поэтому со всеми арестованными велась в основном работа в ночное время, усидчиво и продолжительно. По-моему, в то время так и нужно было работать.

Я думаю, что исключительность обстановки того времени должна быть принята во внимание. Поскольку в течение двух последних лет ни военная прокуратура, ни Особая инспекция не проверили по-настоящему вопроса о том, что по делу применялась оперативная техника и дала положительные результаты, я прошу Вас придать этому вопросу значение и еще раз вернуться к проверке обстоятельств этого дела. Для ясности сообщаю, что об этом хорошо знают Смирнов, бывший начальник отделения отдела «Б» УНКВД Лен. обл. Подчасов, Кружков, подтвердивший это обстоятельство на очной ставке со мной в феврале м-це 1957 года, Занин, Суслов и должна, вернее, может помнить бывшая ст. стенографистка Кузьмина. Убедительно прошу Вас опросить этих лиц для восстановления истины. Утверждение Шевелева о том, что агентурные материалы «Т…» якобы не проверялись с моей стороны, является несостоятельным. Этот человек не был в курсе дела разработки Игнатовского, и непонятно, откуда им взяты эти противоречащие действительности утверждения. Это ложное утверждение опровергается материалами агентурной разработки.

После ареста и предварительного допроса Игнатовского в 1-м отделении материалы дела были переданы в Следственное отделение, где была образована группа для расследования этого дела, которая возглавлялась Заниным.

В процессе дальнейших допросов арестованных Игнатовского, Игнатовской и других следственными работниками были получены от них показания на Кошлякова, Розе и других лиц. Эти показания изобличали Кошлякова, Розе и других в антисоветской деятельности, в принадлежности к антисоветской группировке. Полученные показания докладывались Занину, последний докладывал их Огольцову или Кубаткину. Ими принималось решение об аресте новых лиц, и после этого протоколы допроса передавались Заниным или из Следственного отделения Суслову на оформление ареста. Суслов выносил постановление и представлял на подпись мне. Я в каждом случае по мере своих возможностей старался проверять обоснованность каждого ареста и подписывал постановления при наличии двух-трех показаний на одно лицо. После оформления постановлений в отделении они Сусловым или мною передавались на подпись руководству, Занину и Огольцову. Затем все материалы передавались Сусловым прокурору, который тоже проверял обоснованность арестов и давал санкцию.

Поскольку, кроме меня, все материалы, по которым оформлялись аресты, были рассмотрены Заниным и Огольцовым в каждом случае и ими уже были приняты решения об арестах, я верил в полноценность всех представляемых на оформление арестов материалов и поэтому подписывал постановления.

Неполноценность многих материалов, по которым были тогда проведены аресты, мне стала ясна в 1955 году, когда на суде по делу Кружкова вскрылись допускавшиеся им нарушения социалистической законности при допросах арестованных. Более того, уже в июне 1957 года я узнал из постановления Особой инспекции о том, что Кружковым ряд арестованных были допрошены после приговора их к высшей мере наказания — расстрелу и эти показания использовались в числе других материалов для ареста новых лиц. Об этом грубейшем нарушении законности, насколько мне известно, знали Занин и Альтшуллер и допустили такое положение, что эти показания использовались как полноценные. Насколько помню, такие показания были отобраны от Игнатовского и Страховича, и они фигурируют в постановлениях на арест Кошлякова, Розе и Чуриловского. Подписывая эти постановления, я не знал о порочности показаний Игнатовского и Страховича и не мог проверить их правильности, потому что не имел и не мог иметь данных о том, когда они были осуждены, ибо уже в то время не имел отношения к следствию по делу.

Вследствие этих причин дело Игнатовского в конечном счете приобрело провокационный характер.

Кожемякин

2/XI 1957 г.

РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 3. Д. 6726. Т. 4. Л. 69–76. Подлинник. Автограф.