Альманах Россия XX век

Архив Александра Н. Яковлева

«ПОСЛЕДНИЕ ЧАСЫ… ДРЕВНЕГО МОНАСТЫРЯ ПРЕВРАТИЛИСЬ В ФАРС»: Создание на территории Киево-Печерской Лавры Всеукраинского музейного городка. 1926–1939 гг.
Документ № 1

Воспоминания Н.В. Линки «Всеукраинский музейный городок»


[1970-е гг.]

 

В 1920 г. постановлением Совнаркома УССР Киево-Печерский монастырь был закрыт. Главный Успенский собор на Верхней Лавре (в центре монастыря) и пещеры на Нижней Лавре были переданы церковной общине. Другие церкви монастыря были закрыты и опечатаны, а жилые корпуса переданы райжилотделу Печерского р-на. В 1922 г. были раскрыты все мощи на Ближних и Дальних пещерах. В 33 гробах оказались более или менее мумифицированные трупы, в 85 — человеческие кости, сложенные без анатомического порядка. 29 сентября 1926 г. декретом Правительства на месте бывшего Киево-Печерского монастыря был организован Всеукраинский государственный исторический заповедник или Всеукраинский музейный городок (ВМГ). Заповеднику была передана вся территория монастыря площадью более 20-ти гектаров. Здесь находятся 74 жилых корпуса, 16 церквей, колокольни, пещеры, крепостные стены с башнями и другие здания, представляющие собой ценные исторические памятники. В то же время до 1930 г. главный Собор и пещеры находились также в распоряжении церковной общины, при которой продолжали действовать монахи1. 6 января 1930 г. была прекращена деятельность церковной общины Собора и пещеры переданы музейному городку, который стал, таким образом, единственным хозяином всего заповедника. Основной задачей ВМГ был учет, охрана и изучение памятников и ценностей древнего монастыря, прием и обслуживание экскурсантов, стремящихся осмотреть заповедник. Под общим руководством и управлением дирекции заповедника тут разместились и другие музеи: театральный музей, основанный еще в 1923 г., переведенный затем в заповедник, и существующий доныне музей деятелей науки и искусства Украины, музей «Украинка» или коллекция Потоцкого, собиравшего в течение 40 лет самые разнообразные материалы по истории и культуре Украины2. В этом собрании имелась библиотека в 17 000 томов, гравюры и литографии количеством до 15 000, около 300 картин, скульптура, оружие, мебель и т.п. Коллекция была передана Правительству УССР и перевезена из Петрограда в Киев, где разместилась в музейном городке в бывшем певческом корпусе, около Троицкой Надвратной церкви. Таким образом, с 1926 г. в музейном городке начали размещаться и устраиваться музеи, развивая свою деятельность в чрезвычайно сложной и специфической обстановке на территории знаменитого древнего монастыря. Здесь под сенью вековой славы Лавры к ХХ столетию оказалась целая армия бездельников, симулянтов и приживальщиков, присоседившихся к монастырскому столу. Здесь жили еще и оставшиеся при церковной общине монахи, принимавшие богомольцев. Вся территория заповедника разделилась на три части: верхняя или центральная Лавра, Нижняя Лавра с пещерами и бывшая монастырская гостиница, где ночевали тысячи богомольцев. Характерной чертой для всех трех частей было множество всяких закоулков, закоулочков, внутренних двориков, пристроек, сарайчиков, хибарочек — словом, всяких секретных помещений, где можно было надежно укрыться. В свое время они, вероятно, использовались монахами для своих надобностей. Когда же монастырь закрыли и большинство монахов покинуло его, в этих трущобах остались жить всякие юродивые, кликуши, профессиональные нищие, калеки-симулянты, а часто и совсем подозрительные фигуры, скрывавшиеся от милиции. До 1926 г. монастырские корпуса были в распоряжении райжилотдела, который и заселил его своими жильцами. На Дальних пещерах несколько домов было представлено инвалидам Первой мировой войны, совершенно потерявших зрение от действия ядовитых газов. Эти несчастные слепцы нередко утешались выпивкой в достаточно буйной и непристойной компании. Монастырская гостиница с множеством отдельных комнат и квартир была густо заселена семьями рабочих и служащих соседних заводов и учреждений. Здесь же находились монастырские погреба, которые теперь были сданы в аренду Винтресту, хранившему в них большие запасы вина. Служащие этого учреждения нередко снимали пробы со своего товара, охотно угощали соседей и продавали спиртные напитки. Верхняя Лавра была сравнительно более благоустроенной, прибранной частью территории. Здесь размещались музеи и квартиры музейных работников. Но каждую пядь жилплощади приходилось отвоевывать, выселяя посторонних жильцов. А это было очень трудно, поскольку квартир в городе не было. К тому же многие вышестоящие учреждения считали, что музеи являются своего рода богадельней, куда можно пристроить на работу с квартирой любого человека, неспособного уже выполнять свои основные функции, но требующего все же некоторого внимания и помощи. Этих людей, преимущественно членов партии, больных, нетрудоспособных, а часто и просто алкоголиков, приходилось вселять в освободившиеся квартиры. Некоторых надо было зачислять в штат одного из музеев, хотя они не имели ничего общего с музейной работой и часто вели себя непристойно. Все это очень пестрое разнородное население музейного городка находилось в состоянии постоянной вражды, споров и раздоров из-за каждого метра жилплощади. Непрерывно велись судебные разбирательства, заседали конфликтные комиссии, подавались кассации и проч. Все эти дела непосредственно затрагивали также интересы и сотрудников музейного городка, которые тоже отстаивали свои права на квартиры. Завхозы и коменданты заповедника, а также и некоторые мимолетные директора, брали взятки и спекулировали жилплощадью, кое-кто из сотрудников тоже принимал участие в этих аферах. Дирекция постоянно была вынуждена вмешиваться в разбирательство квартирных конфликтов, что совершенно отвлекало от музейной работы. Квартирный фонд заповедника, получившего в 1926 г. 74 жилых корпуса, должен был заселяться только сотрудниками музеев. Это могло облегчить подбор кадров и обеспечить музеи рабочей силой. На деле же получалось совершенно обратное: музейный городок продолжали заселять посторонние люди, иногда буйного поведения, дирекция не имела возможности распоряжаться квартирами для нужд музеев. Жилищные тяжбы и комбинации разваливали работу, не давая возможности сосредоточить все силы на научных вопросах, особенно в тех случаях, когда в состав дирекции попадали случайные люди. Эта беда музейного городка, кажется, не изжита и по сей день. Со времени основания музейного городка, т.е. с 1926 г., директором его был Петр Петрович Куренный, человек большой энергии и ловкости. Лет под сорок, очень высокий, худощавый, с красивой головой и умными лукавыми глазами, он умел обворожить своей любезностью, пониманием собеседника и вниманием. В начале своей карьеры он учительствовал в Умани, был учеником и единомышленником Данилы Михайловича Щербаковского, талантливого украинского искусствоведа и этнографа. Вероятно, Щербаковский, покинувший Умань и работавший в киевском историческом музее, выдвинул Куренного на пост директора заповедника, хотя тот и не был членом партии. Впрочем, тогда, в 20-х годах, вряд ли кто-нибудь из партийных работников захотел бы взять на себя ответственность за организацию музейного заповедника. Действительно, работать на территории бывшего монастыря, где еще действовала церковная община, еще проживали монахи, было далеко не легко и не просто. Надо было обладать большой изворотливостью, тактом и недюжинными дипломатическими способностями, чтобы заложить здесь хотя бы зачатки научной и музейной работы, добиться учета и охраны ценностей, охраны архитектурных памятников. Куренный полностью обладал этими качествами. Надо предположить, что и Щербаковский, и Куренный, и другие украинские деятели считали необходимым взять на себя эту тяжелую и сложную работу, чтобы сохранить драгоценные памятники истории и культуры, а также организовать в заповеднике крупный научный центр, собрав здесь лучшие научные силы Украины. В 1927 г. Щербаковский покончил жизнь самоубийством, утопившись в Днепре. Его тело было перевезено в музейный городок и положено в бывшей трапезной монастыря. Похоронили его в центре заповедника около главной колокольни. Куренный продолжал работу, тщательно подбирая кадры руководящих сотрудников музейного городка. Он приглашал на работу академиков, профессоров, квалифицированных специалистов, авторов ценных научных работ. На второстепенные роли охотно принимались те граждане, которые хорошо владели украинским языком и могли давать пояснения на этом родном языке. Попытка Куренного создать в заповеднике Украинский национальный научный центр не увенчалась успехом. Правда, здесь преобладал украинский язык, научные сотрудники ценили своего деятельного директора. Но Куренному удалось собрать старых ученых и их учеников, которые были выращены еще в старых дореволюционных традициях. Они были горячо преданы своей науке и абсолютно чужды всякой идеологической борьбе, а тем более политической или националистической. Это были в основном кабинетные ученые. В заповеднике не появилось ни одной фигуры, подобной Щербаковскому или даже Куренному. Сам Куренный был квалифицированным научным работником, автором нескольких научных исследований. Он взял на себя изучение и охрану самого ценного отдела металла и камня. Здесь была собрана великолепная золотая и серебряная утварь XVI–XIX столетий, часто украшенная драгоценными камнями и художественной финифтью. Эти драгоценные вещи, выполненные талантливыми художниками и мастерами, были собраны из ризниц Лавры и других церквей и монастырей. Куренный тщательно изучал все эти сокровища, имея возможность, как директор, постоянно пользоваться всей документацией — архивами, описями, актами. Экскурсанты в отдел не допускались. Профессор Попов, большой специалист по древнерусской литературе, личность неопределенного возраста и неопределенной наружности с характером замкнутым и желчным. Он организовал и заведовал отделом письма и печати, где хранились очень ценные рукописи, старопечатные книги, гравюры и клише Лаврской типографии, царские грамоты монастырю и т.п. В этом отделе работала Мария Александровна Щепотьева — сестра украинского историка и литературоведа3. Это была образованная, хорошо подготовленная сотрудница, неглупая, приветливая, но, на свою беду, очень доверчивая и влюбчивая.

Шугаевский — заведующий отделом нумизматики — был очень похож на вылощенного офицера царской армии, с холеными торчащими вверх усами а-ля Вильгельм4. Он был отличным знатоком своего дела и разбирал Лаврские фонды, а также монеты, поступавшие из закрытых монастырей, церквей и разных учреждений. Это был типичный корректный петербуржец и честный монархист.

Павел Платонович Потоцкий, хранитель коллекции «Украинка», бывший генерал-аншеф, придворный последнего монарха, видный плотный старик с военной выправкой и моноклем в правом глазу. Он держал себя с большим достоинством и, видимо, понимал свое ложное положение при советской власти. Он разбирал свои материалы, недавно прибывшие из Петрограда, и готовил для показа сотрудникам музеев небольшую выставку гравюр. Профессор Мощенко, скромный, невзрачный человек, по специальности архитектор, знакомый не только с городской, но и с народной украинской архитектурой, с народным искусством. Он занимался изучением и охраной архитектурных памятников заповедника.

Мария Алексеевна Новицкая, дочь академика, заведовала отделом шитья и ткани. Очень одаренная, усидчивая исследовательница, она была и очень приветливой, миловидной женщиной с прелестными зелеными глазами и пышным узлом золотисто-рыжих волос. В отделе шитья и ткани были собраны великолепные ризы из старинной парчи, подризники и стихари, украшенные богатейшей вышивкой золотом и цветными шелками, плащаницы, покровы, поручни и прочие принадлежности церковного обихода. Многие вещи были перешиты из роскошных бальных платьев, которые дарили в монастырь императрицы, фрейлины и прочие кавалерственные дамы. С помощью швеи-реставратора Мария Алексеевна спасла от полного разрушения много ценнейших, древних образцов шитья и ткани. Для экскурсий экспозиция отдела не была подготовлена.

Священник Сицинский — глубокий старик — был большим знатоком древней архитектуры, автором ценных публикаций, но он уже совсем одряхлел и еле двигался. Позже его заменил профессор Ипполит Владиславович Моргилевский, выдающийся исследователь архитектурных памятников XI–XV столетий.

Художник Кржеминский был хорошо знаком с этнографией и народным творчеством, сам был мастером живописи и реставратором. Касперович — отличный реставратор — восстанавливал изделия из дерева и металла, расчищал живопись, покрытую более поздней записью, снимал коррозию и патину. Он работал вместе с женой и сыновьями. Вся семья принадлежала к какой-то религиозной секте: они считали грехом употребление какой бы то ни было вареной пищи. Варить что-либо означало уничтожать жизнь, заложенную в корнях и зернах растений. Об употреблении в пищу животных не могло быть и речи. Вся семья питалась сырыми зернами овса и пшеницы, все имели истощенный вид аскетов.

Чудесной библиотекой, собранной митрополитом Флавианом (15 тыс. томов) по истории церкви, заведовала Щербина, дочь известного историка. Парторгом был Муренко — инвалид Первой мировой войны. Он потерял левую ногу и ходил на костылях. Это был бодрый, жизнерадостный человек лет сорока, малограмотный, но беспредельно благоговевший перед наукой и научными работниками. Неспособный к «бдительности», он позже был избран председателем м[естного] к[омитета].

В 20-х — 30-х годах основные научные кадры заповедника видели свою задачу в том, и только в том, чтобы принять, учесть, описать и сохранить огромные богатства исторического и художественного значения, оставшиеся в ризницах и хранилищах Киево-Печерского монастыря, а также переданные из других церквей и монастырей. После учета приступали к изучению материалов, их датировке, определению мастеров и мастерских, изготовлявших вещи, художников-иконописцев, авторов рукописей, писцов, миниатюристов, интролигаторов и т.д. Работа эта была совершенно необходима и в высшей степени плодотворна, но в 30-х годах уже явно недостаточна. Никто из научных сил заповедника не занимался тогда основательно и в полную силу самой историей Киево-Печерского монастыря, не изучал его значения в истории нашей родины, его роли в древности и в позднейшее время, а также в последние десятилетия его существования. Но огромный интерес народа к этим вопросам, появление в заповеднике целых полчищ экскурсантов требовали ответа на целый ряд неясных вопросов как исторических, так и социального порядка. Нельзя было отгораживаться от жизни, а вся эта группа музейной аристократии держалась довольно замкнуто и обособленно, занимая командные высоты в заповеднике. В 1929 г. для экскурсантов были открыты три небольших музейных отдела: антирелигиозный в бывших покоях митрополита, истории Киево-Печерского монастыря в одном из корпусов Верхней Лавры, письма и печати в монастырской канцелярии. В антирелигиозном отделе предполагалось провести демонстрацию всех методов и способов, какими внедрялись в сознание народа различные религиозные верования. Это была довольно примитивная экспозиция, посвященная в основном показу обманов и жульничества священнослужителей всех религий. Тут были всякие колдовские талисманы из камней и костей животных, чудотворные обломки дерева, которые грызли верующие для исцеления от зубной боли, хюрдэ — молитвенная мельница буддистов, каждый поворот которой засчитывался, как прочитанная молитва, т.к. текст ее был написан на жернове и т.п. В отделе истории Киево-Печерского монастыря были развешаны цитаты, плакаты и диаграммы, показывающие земельные богатства монастыря, количество монастырских крепостных и рабочих, доходы и капиталы Лавры и т.п. В отделе письма и печати показывали рукописи, старопечатные книги, царские грамоты монастырю. Племя экскурсоводов еще только начинало зарождаться. Появились Баланина, Скуленко, М.В. Венгрженовская, потом и другие. Я тоже пыталась попасть в число экскурсоводов, но меня не спешили принять на работу: я не была ни украинкой, ни членом партии, ни научным работником. Баланина была назначена старшим экскурсоводом. Эта сорокалетняя довольно чопорная учительница не проявляла ни особых знаний, ни талантов. Нудная старая дева, она требовала от экскурсоводов педантически точного повторения своей лекции. Ни талисманы, ни старопечатные книги, ни диаграммы, ни лекции Баланиной ни в коей мере не удовлетворяли экскурсантов. Перед ними был Киево-Печерский монастырь — подлинный музей в натуре, со своими церквами, колокольнями, башнями, пещерами, а им, вместо Лавры, преподносили плакаты и цитаты. Они хотели видеть монастырские богатства, подарки царей и вельмож, хотели посмотреть и узнать, действительно ли делают чудеса чудотворные иконы и мощи. Хотели видеть, как монахи обновляли и обряжали мощи. Хотели понять, почему советская власть выступает против церкви. Для того чтобы разобраться в этих вопросах, надо было осматривать не только музейные витрины, но и войти в церковь, в пещеры, обойти хотя бы центральную часть монастыря. А тут музейный городок оказывался совершенно бессильным: в самых знаменитых святых местах Лавры в Успенском Соборе и в пещерах по-прежнему служили монахи, пригретые церковной общиной. К этому времени большинство из них успело покинуть Лавру. Остались преимущественно старики, которым некуда было деваться. Они служили в церквах, водили всех желающих по пещерам, занимались торговлей иконками, крестиками, свечами и другими мелкими душеспасительными предметами. Заповедник обязан был противопоставить религиозной деятельности общины свою «просветительную» работу. В то же время был еще очень остро поставлен вопрос о недопустимости грубой и примитивной антирелигиозной пропаганды, которая могла оскорбить верующих и вызвать противодействие мероприятиям правительства. Надо было понемногу, осторожно прививать верующим и неверующим интерес к истории церкви, истории монастыря, истории родины и т.д., а затем постепенно разоблачать роль религии. Словом, было вроде как бы с одной стороны так, а с другой и эдак. Куренный — человек ловкий и смышленый — решил начать дело с особо чтимой и своеобразной святыни — с пещер. Действительно, послать лектора в Успенский cобор, где происходило богослужение, а затем молебны, панихиды, акафисты, — было совершенно невозможно. Надо было принимать и обслуживать посетителей где-то вне церквей, но там, где они собирались в большом количестве. Наиболее подходящим местом оказалась живописная площадка около Ближних пещер, где можно было свободно проводить лекции и беседы, собирая всех желающих слушателей. Оказалось необходимым найти грамотного экскурсовода, который встречал бы у пещер организованные группы красноармейцев, рабочих, учащихся, которые уже начали постоянно посещать заповедник. Никто из мужей науки на такую роль, конечно, не соглашался, экскурсоводы обслуживали свои отделы. Нельзя было поставить на эту работу и человека малограмотного: лекция должна была быть популярной и вместе с тем убедительной, насыщенной историческим материалом, фактическим содержанием. Помимо всего, эти выступления и лекции на открытом воздухе в морозные дни были отнюдь не легкими. Тут вспомнили обо мне. Моя кандидатура казалась подходящей: я только что окончила исторический факультет, а поэтому, как предполагалось, должна была разбираться в значении исторических событий, а к тому же знать методику исторического материализма. Я же надеялась, поступив в заповедник — научно-исследовательское учреждение, — приступить со временем к изучению древних памятников монастыря и приобщиться к научной работе. Итак, я была приглашена на работу в музейный городок в ноябре 1929 г. и направлена на Ближние пещеры, в общество 6 старых монахов, которые дежурили в притворе, у самого спуска в подземные ходы. Здесь стояли длинные скамьи, на которые усаживались богомольцы в ожидании посещения пещер. Затем каждый покупал свечу и отправлялся в паломничество. На этих же скамейках сидела и я, ожидая прихода группы экскурсантов. Стены этого «зала ожидания», или преддверья к святыне, были украшены назидательной росписью на тему «Хождение души по мукам». Бедная душа была изображена в виде маленькой девочки в белом платьице. За руку ее держал белоснежный ангел с огромными крыльями. Другую руку старался ухватить в свои когти омерзительный черный черт с рогами и длинным хвостом. Эта компания шествовала вдоль всей картины, длинной в десяток метров. На их пути встречались всевозможные пороки и злодеяния, соблазнявшие невинную душу. Тут были и корыстолюбие, и скупость, и клевета, и воровство, и убийство, и блуд, и чревоугодие, и еще множество всяких грехов, показанные наглядными изображениями или обозначенные только надписями. Наконец, душа попадала на Страшный Суд. Архангел держал огромные весы, на одну чашу помещались все добрые дела, на другую грехи. Черт, прыгая, старался ухватить греховную чашу и перетянуть к себе. Но ангел-хранитель, сопровождавший душу, подкладывал на чашу добродетелей икону Печерской Богоматери, и тогда эта чаша перетягивала. Богомольцы долго рассматривали это поучительное произведение монастырского живописца, вздыхая, крестились и слушали заученные, привычные речи монахов, повествующих о преподобных, которые почивают в пещерах. Как только появлялась группа экскурсантов, я покидала притвор и выходила во двор на площадку и начинала ораторствовать. Любопытные богомольцы тотчас высыпали за мной на площадку, окружали группу и с большим вниманием выслушивали мою речь. Я рассказывала об основании монастыря в XI столетии, об его значении в истории нашей родины, о пещерах как монастырском кладбище и т.д. Иногда, смотря по характеру группы, я касалась и монастырских чудес, например, чудес от младенца, убитого Иродом в Вифлееме в день Рождества Христова. Крошечный гробик этого малютки, зарезанного кровожадным царем почти 2000 лет назад, чудесно явился в Дальних пещерах. Младенец исцелял женщин от бесплодия. Для этого бездетная жена должна была простоять целую обедню с гробиком на руках. Мужья к этому богослужению не допускались. По-видимому, моя беседа была интереснее монашеских, поэтому и в пещеры богомольцы устремлялись за экскурсантами, покидая монахов. Все должны были покупать свечи, т.к. пещеры тогда еще не были электрифицированы, и шествие совершалось в глубокой тьме. Пользуясь этим, отважные красноармейцы часто сбрасывали с гробов покрова, желая посмотреть на мощи. Это вызывало сильное негодование монахов. И вот через несколько дней после моей деятельности, они вступили со мной в серьезное объяснение. В заключение этой чистосердечной беседы я услышала скрытые намеки на то, что я когда-нибудь войду в пещеру, а обратно не выйду. Мои ученые сослуживцы отнеслись к моим опасениям со снисходительным сочувствием, но без всякой тревоги. Мне оставалось или уйти с работы, или попытаться подождать дальнейших событий. Я решилась на последнее и перенесла свои лекции подальше от входа в пещеры. Затем последовал декрет правительства о ликвидации церковной общины на территории бывшего Киево-Печерского монастыря.

6 января 1930 г. декретом правительства УССР на территории Лавры была прекращена религиозная деятельность духовенства, церковная община ликвидирована, Успенский собор и пещеры переданы Всеукраинскому музейному городку. Непосредственным поводом для этого послужило «дело Чехуна»5. Этот монах в чине архидиакона, т.е. старшего диакона, служившего при митрополите, убил свою любовницу Пашу Барышникову при содействии второй любовницы Воронковой. Многие заводы и учреждения Киева, проявляя «свою сознательность», стали требовать прекращения деятельности религиозной общины и монахов на территории Лавры.

Музейный городок стал оприходовать все имущество Лавры. Была назначена правительственная комиссия для описи и передачи всего имущества, там были представители от горкома и райисполкома. Снова все музейные киты отказались участвовать в этой малоприятной, но совершенно неповторимой, необычайной процедуре. И снова в эту комиссию включили от музея меня, как пещерного человека, освоившегося с монастырскими нравами. Принимать имущество начали с главного Успенского Собора на Верхней Лавре и прежде всего с центрального алтаря. Главный престол и жертвенник были окованы со всех сторон массивными серебряными листами с гравированными сценами из Священного Писания и орнаментом, характерным для XVIII столетия. На престоле красовалась огромная серебряная Дарохранительница (424 кг) в виде церкви, произведение ХХ столетия, дар фабриканта Кузмичева. Великолепны были Евангелия в серебряных окладах, украшенных финифтью, кресты, чаши, дискосы — вся драгоценная утварь, дарованная Лавре многими поколениями верующих. Но страшно и отвратительно было видеть около этой священной роскоши ту грязь и кощунственное издевательство над святыней, которая так высоко возносилась в глазах верующих. В стены алтаря, толщиной более метра, были в некоторых местах вмонтированы цинковые ящички, куда стекала вода, собиравшаяся на холодных стенах от дыхания людей, от пламени свечей, лампад, кадил. Эти водосборные ящички были наполнены вонючей мочой. На Горнем месте валялись грязные тряпки, обрывки парчи, женские чулки. Члены комиссии были ошарашены и чувствовали себя неловко, а мне уж было совсем не по себе. Один о. Михаил — последний игумен монастыря — представитель общины, ничуть не смущался и на восклицания комиссии пожимал плечами и повторял: «Все мы люди, все человеки». Он понимал, конечно, что его карьера кончена, что ничего хорошего для него не предвидится и не скрывал своего цинизма. Возможно, он воображал, что такое «антирелигиозное» поведение настроит членов комиссии в его пользу. После главного алтаря принимали и северный, и южный, с серебряными царскими вратами, с серебряными гробницами для мощей, с серебряными ризами на иконах и т.д.

Через несколько дней, закончив прием имущества в Соборе, комиссия отправилась на Ближние пещеры. Начали с церкви Воздвиженья, построенной в начале XVIII столетия над входом в подземное кладбище. В алтаре этой церкви серебряной утвари было мало, но грязи, беспорядка и непристойностей еще больше, чем в Соборе. Я отошла описывать иконы и предоставила мужчинам поле деятельности. Они ржали, а о. Михаил вошел в азарт и блистал красноречием. Можно было, конечно, догадаться о теме столь оживленной беседы. На следующий день мы отправились в Ближние пещеры. Я делала опись утвари, икон и покровов в трех подземных церквах, а мужчины опечатывали гроба с мощами. На каждый гроб ставили две печати горсовета и две печати церковной общины, чтобы потом, вскрывая каждый гроб, показать верующим церковную печать и удостоверить, что мощи были закрыты нетронутыми в присутствии духовенства. В пещерах о. Михаил совсем распоясался и громко харкал на свою печать перед тем, как ее притиснуть к сургучу. Оживленная мужская беседа возобновилась и не раз прерывалась хохотом. Так последние часы когда-то великого, древнего монастыря превратились в фарс.

Следующим местом нашей работы были Дальние пещеры. Между ними и Ближними был глубокий овраг с целебными колодцами, от которых надо было подняться на крутую гору, где первоначально был основан монастырь. О. Михаил галантно предложил мне прокатиться с ним под гору на салазках, но я предпочла уступить это развлечение одному из членов комиссии, а с другим пошла по длинной деревянной галерее, переброшенной через овраг для удобства сообщения между пещерами. Этот молодой рабочий, человек дельный и отлично разбиравшийся в обстановке, выражал вместе со мной свое отвращение к тому, что нам пришлось увидеть, и к бесстыдному поведению монаха. На Дальних пещерах опись трех подземных церквей и опечатывание мощей прошло так же, как и на Ближних. Здесь над пещерами находился небольшой дом с башней, увенчанной куполом. В этом уединенном доме оказалась одна просторная комната, в центре которой стояла большая цинковая ванна. Вокруг валялись некоторые части убранства мощей и две-три монашеские рясы. Комната служила для отдыха тем монахам, которые просушивали на чердаке этого дома и в башне мощи, а затем препарировали их, переодевали и приводили в должный вид для показа верующим.

Ежегодно в самые жаркие летние месяцы сюда вносили поочередно 2–3 гроба с мощами из обеих пещер. Затем мощи вынимали из гробов и ставили на чердак под раскаленную железную крышу. Когда они хорошо просыхали, их переносили в башню и тщательно обследовали, заменяли истлевшие кости, снимали плесень, меняли истлевшую одежду. Затем кости укладывали на специальный деревянный лоток, тонко выточенный в виде человеческой фигуры с круглой подставкой для черепа, на лоток с костями надевали шелковую рубашку, затем стеганый ватник с капюшоном, на место лица клали вышитый покров — параман, на место рук — вышитые бархатные рукавицы, на место ступней ног — такие же туфли, и мощи были готовы для отправления обратно в пещеры.

Работой на Дальних пещерах комиссия закончила свою деятельность, приняв все объекты, которые с 1920 г. принадлежали церковной общине. Таким образом, с января 1930 г. Всеукраинский музейный городок стал полным и единственным хозяином на всей территории бывшего Киево-Печерского монастыря. Естественно встал вопрос о новой организации всей работы, о необходимости показывать экскурсантам многовековые исторические памятники заповедника, об антирелигиозной работе, о методах и приемах этой работы, еще совсем неясных, не освоенных. Необходимо было электрифицировать пещеры и церкви. Надо было очистить все закоулки от грязи. Все это были заботы новые и сложные, требовавшие прежде всего подбора кадров, начиная с заведующих отделами и экскурсоводов и кончая смотрителями, уборщиками и сторожами.

Дирекция заповедника, желая подкрепить свои позиции, прежде всего постаралась пригласить целый ряд партийных работников, которых в коллективе было очень мало, и находились они на второстепенных ролях. Пришлось зачислить в штат и целый ряд случайных людей по предложению свыше или живущих на территории Лавры. В начале 1930-х годов в заповеднике работали уже такие партийные сотрудники: Львович — заместитель директора, Гранит — секретарь парторганизации, Денисов — заведующий памятниками Верхней Лавры и пещерами, Скрипка — заведующий антирелигиозным музеем, Карпенко — комсорг, Лобков — старший охранник пещер.

Сергей Львович, худосочный, болезненный молодой человек с некрасивым лицом явно семитского типа, очень мало подходил своей внешностью к выступлениям против православного духовенства. Он, кажется, окончил философское отделение исторического факультета, был знаком с историей религии и фанатически верил в огромное значение антирелигиозной пропаганды. Это был человек честно преданный своему делу, но весьма ограниченный и примитивный в своих суждениях о религии, совершенно не понимавший ее огромной роли в истории человечества. Перед Львовичем, призванным возглавлять антирелигиозную работу заповедника, сразу встал целый ряд вопросов о том, каким образом оформлять и показывать экскурсантам памятники религиозного культа. Как подойти к ним, чтобы они не восхваляли, а «разоблачали» деятельность монастыря. Эти проблемы были тогда решены весьма примитивно. Везде были развешаны огромные плакаты и лозунги на красном кумаче: «монахи — кровавые враги трудящихся», «пятилеткой — по религии», «духовенство благословляет жестокую эксплуатацию трудящихся», «религия — опиум для народа» и т.д. Кроме того, в Соборе, в церквах и при входе в пещеры были расставлены щиты с плакатами, таблицами и диаграммами, где приводились цифровые данные о монастырском землевладении, о количестве крепостных и прочих трудящихся, работавших на монастырь, выдержки из архивных документов, говорящие о богатстве монастыря и рисующие монастырские нравы и т.п.

Составлено было и сдано в печать несколько популярных брошюр о Лаврских богатствах, о монастырских порядках, о пещерах, о Лаврской типографии, о драгоценных тканях Лаврской ризницы (авторы: Денисов, Геппенер, Щепотьева, Новицкая). Эти небольшие иллюстрированные книжечки служили чем-то вроде путеводителей по заповеднику. Помимо плакатов, диаграмм и брошюр, основное решающее значение должна была иметь лекция экскурсовода.

Музейному городку были остро нужны грамотные лекторы и культурные смотрители, способные толково отвечать на вопросы посетителей. Львович обратился в районо с просьбой выделить учителей для лекторской работы; в соседний завод «Арсенал» он направил приглашение женам и дочерям рабочих занять должности смотрителей музеев, а желающим — подготовиться и к лекторской деятельности. Ему пришлось тяжело потрудиться с этими женами, которые знали только свое домашнее хозяйство и с трудом воспринимали даже самые примитивные зачатки каких-либо знаний по истории, по вопросам борьбы с религией и т.п. Двух, наиболее грамотных, ему даже удалось обучить давать экскурсантам самые упрощенные объяснения о значении тех или иных экспонатов. Туго подвигалось дело с экскурсоводами: появилось два робких учителя, из университета пришли несколько студентов, но скоро ушли сдавать зачеты. Предложил свою кандидатуру какой-то подозрительный поп, снявший с себя сан и пытавшийся сделать карьеру на антирелигиозной работе, пришел старичок, уверявший, что окончил историко-физиологический факультет, появился малограмотный, но отважный парень из «Союза безбожников» и тому подобные экземпляры.

Проверка работы некоторых из этих экскурсоводов оказалась просто скандальной. Поп-расстрига был напуган, заикался, бормотал нечто невнятное, среднее между верой и безверием, историко-физиологический старичок знал, по его словам, очень много, но все же никак не мог усвоить ни основных дат, ни фактов из истории монастыря. Особенно отличился отважный безбожник: в Успенском соборе, указывая на решетку парового отопления, вещал о том, что там «в мрачных подземельях томились несчастные жертвы монастырских палачей». Дальше — больше. В церкви над Ближними пещерами он ораторствовал: «Вот здесь, посреди храма “шпорцкал” фонтан из одеколона, вокруг ходили голые женщины, а монахи уводили их в укромные пещеры». Бедный Львович, лишенный чувства юмора и преисполненный сознанием ответственности за свою миссию, тяжело переживал все эти одеколоны и продолжал приглашать экскурсоводов. Только через год или два подобрали несколько грамотных, культурных лекторов, преимущественно из студенческой молодежи (Лесневский, Мотузко, Ветштейн), эсперантист Эггерс и другие. В 1933 г. Львович был снят с работы и больше не появлялся.

Григорий Иванович Денисов работал в заповеднике уже с 1929 г., а в 1930 г. был назначен заведующим отделом памятников, в который входили Успенский Собор, Троицкая Надвратная церковь, Спас на Берестове, Ближние и Дальние пещеры. Денисов был маленьким круглым толстяком, лет около сорока, очень неуклюжим, близоруким и малограмотным. В прошлом он был по профессии поваром, а потом усердно и настойчиво припал к учебе. Он ревностно взялся за изучение исторических трудов, но, конечно, без всякой системы и руководства. Его суждения бывали иногда интересными и содержательными. Но случалось слышать от него и совершенно наивные и даже нелепые соображения и выводы. Никакого систематического образования он не получил и очень боялся обнаружить свое невежество. Он был вспыльчив, самолюбив и подозрителен. Все выходцы из среды старой интеллигенции причислялись им к сторонникам «гидры контрреволюции». Работу свою в заповеднике он, как и Львович, понимал, прежде всего, в разоблачении «кровавой и развратной» деятельности монахов. Поэтому он с увлечением читал Лаврские архивные дела XVIII столетия и составлял коротенькие, но занимательные брошюрки о монастырских нравах. Денисов был выдвиженцем из рабочей среды, более или менее удачным, несмотря на свою ограниченность. Новой советской интеллигенции тогда еще не было, и такие выдвиженцы сыграли свою роль.

Яков Скрипка, назначенный заведующим антирелигиозным музеем, был крестьянским сыном; очень примитивный по своему образу мышления, он окончил, по его словам, исторический факультет. Этот молодой парень тощий, вялый был совершенно равнодушен, как к научной, так и к общественной работе. Ленивый, бесцветный, он был больше всего склонен к выпивке, он был каким-то неудавшимся выдвиженцем.

Павел Андреевич Карпенко — комсорг — веселый, белобрысый, голубоглазый парень, очень располагал к себе. Он окончил исторический факультет, хорошо разбирался в вопросах истории, с толком читал газеты, и наши ученые охотно выслушивали его мнения, вступали с ним в разговор, встречали его с улыбкой. Во Владимирском Соборе, который был тогда передан музейному городку как филиал6, он открыл антирелигиозную экспозицию преимущественно из цитат и щитов со сведениями об истории построения Собора, о художниках, выполнявших роспись, о доходах духовенства. В заповеднике ему удалось сколотить небольшую комсомольскую организацию. Когда Владимирский собор был передан библиотеке Академии наук и превращен в книгохранилище, Карпенко начал работать в самом заповеднике. Здесь он уже к 1933 г. открыл большой отдел «Истории православия». Эта экспозиция была значительно содержательней и полноценней, чем первоначальный антирелигиозный музей. Здесь были уже не одни цитаты и диаграммы, но много экспонатов, подобранных в исторической последовательности, логически показывающих роль церкви в государстве, ее тесную связь с господствующим классом и т.п. Карпенко проработал в заповеднике до второй мировой войны.

Гранит — парторг — был высоким, представительным брюнетом, армянского типа и темперамента. Был он человеком грамотным, во всяком случае, умевшим показать себя грамотным, сдержанным, довольно тактичным, способным поддержать свой авторитет. По-видимому, он более или менее разбирался в людях сложного коллектива заповедника. Гранит проработал в музейном городке до 1933 г., и при нем никто из честных сотрудников не был скомпрометирован клеветой или доносом. В 1937 г. Гранит был репрессирован.

Лобков — старший охранник пещер — был самой колоритной и неожиданной фигурой в заповеднике. Это был военный старшина из пограничной охраны, человек малограмотный и нахальный. Говорили, что на своем посту он проявил себя ловким и бесстрашным преследователем нарушителей границы. Но зеленый змий его опутал, он стал алкоголиком и не мог нести ответственной службы на границе. Вот его и отправили в тихую музейную обитель. И вот Лобков явился в пещеры знакомиться с работой и сослуживцами. Это был плотный мужчина лет 45-ти в военной форме. Его рябое лицо было залито подозрительно ярким румянцем, волосы торчали вихрами во все стороны, маленькие подозрительные глазки все время бегали, нос башмаком дерзко торчал под сильно вдавленной переносицей, огромный рот был украшен редкими зубами. От него иногда исходил довольно резкий аромат, т.к. в периоды особо обильного употребления горячительных напитков, он не успевал своевременно отправлять свои естественные нужды. Его дикая, страшноватая физиономия невольно внушала опасения, что, впрочем, и требовалось для некоторых посетителей пещер, которые дошли в своем безверии до того, что старались воровать покрова с мощей.

1 мая 1930 г. для посетителей были открыты Дальние пещеры с мастерской или лабораторией мощей, как любил называть ее Львович. Народу нахлынуло столько, что для поддержания порядка пришлось вызывать милицию. Все знали, что пещеры переданы музею, и все воображали, что в пещерах раскрыты и будут показаны какие-то страшные монастырские тайны. В большой зал над спуском в Дальние пещеры милиция пропускала по сотне людей, в течение 10–15 минут я им рассказывала об истории монастыря и пещер. Затем они с грохотом катились вниз по деревянной лестнице и входили в пещеры, залитые электрическим светом. Во главе группы выступал воинственный Лобков, а замыкала шествие одна из смотрительниц. Порядок был отличный, и никаких скандалов не произошло. Не пришлось только показывать мастерскую мощей, т.к. толпы народа могли бы просто развалить небольшую башню и чердак. Благополучное завершение нашествия на пещеры было всецело приписано Лобкову, и он приобрел некоторый авторитет в коллективе. Вообще, в начале своей деятельности в заповеднике он вел себя сравнительно пристойно, на работу приходил почти трезвый, давал указания по вопросам охраны ценностей не только в пещерах, но и в Соборе, в отделах, держался на высоком уровне.

Старший экскурсовод Баланина не раз консультировалась с Лобковым по поводу охраны музейных ценностей. И эти беседы оказались для нее роковыми! Сорокалетняя благопристойная и скромная девица, бывшая учительница пылко влюбилась в этого крокодила Лобкова. Вот уж можно сказать: «Пришла пора — она влюбилась!». И не только влюбилась, но и решила сочетаться с ним браком. К величайшему ужасу своей старушки матери, она переселила его в свою комнату, готовила ему завтраки и обеды, доставала водку и всячески ублажала. Зная, что я замужем, она постоянно приходила ко мне на пещеры советоваться о том, как лучше ухаживать за мужем, чем его порадовать и развлечь. Она лепетала о «нежном румянце» этого кувшинного рыла. Лобков был, конечно, женат уже не раз, и в это время у него была жена, но это его ничуть не смущало, он охотно давал себя ублажать, обожать и баловать. В шутку говоря, в заповеднике вообще витало какое-то любовное наваждение! Как бы то ни было, но буквально все сотрудники музейного городка, начиная с директора и кончая уборщицей, предавались «волненьям страсти нежной» и переживали любовные страдания. Экскурсоводы влюблялись в научных сотрудниц, художники в экскурсоводок, смотрительницы в охранников, секретарши в сторожей и т.п.

Эти романы и романчики, процветавшие повсеместно, были как бы своеобразной разрядкой, реакцией на тревожную, напряженную атмосферу 30-х годов. С позволенья сказать, вроде «пира во время чумы». Лобков продолжал работать на пещерах. Ближние пещеры были закрыты, ввиду возможности обвалов. Экскурсанты отправлялись на Дальние пещеры, где я восседала в мастерской мощей и демонстрировала весь процесс переодевания святых. Как уже говорилось, эта мастерская находилась в совершенно уединенной башне, я там дежурила одна, а смотрители были у входа в пещеры и направляли экскурсантов ко мне по внутренней лестнице. Иногда мне приходилось очень туго: среди посетителей бывало много верующих, иногда целые группы богомольцев или еще хуже — сектантов. Во время лекции я часто слышала возгласы: «Брешет, брешет жидовка, пусть Бог тебя покарает!» и т.п. Однажды целая группа приступила ко мне с угрозами и криками: «Мы тебя, жидовку, бить будем!» Я ответила, что я не еврейка. Тогда в доказательство моих слов, мне велели прочитать «Богородицу», «Отче наш» и «Символ Веры». Гимназические уроки «Закона Божия» не подвели, я прочитала все молитвы, и слушатели ушли, упрекая меня в том, что я, просвещенная верой, решилась отойти от нее.

На зимнее время мастерскую мощей приходилось закрывать, т.к. отопления там никакого не было и ледяной ветер продувал насквозь. Я сидела вместе со смотрителями и Лобковым у входа в пещеры. Как только собиралась группа, я давала необходимые объяснения, затем включалось электричество и экскурсанты проходили по пещерам вместе со мной и смотрителями. По выходе из пещер электричество выключали. Лобков, оставаясь у входа, должен был следить за тем, чтобы никто не входил в пещеры без сопровождения. Однажды я вывела всех из пещер и выключила свет. Вдруг в пещерах раздались отчаянные крики. Оказывается, подвыпивший Лобков уснул и не заметил, что в пещеры самостоятельно вошли посетители, заставшие у входа только спящего охранника. Пришлось включить свет и выводить перепуганных людей, которые вдруг очутились в полной тьме и начали жечь бумагу, чтобы осветить себе путь. Еще гораздо эффектнее было знаменитое приключение Лобкова в пещерах с немецким консулом. Это было много позже, уже при новой дирекции заповедника, после «чистки» коллектива в 1933 г. Лобков по-прежнему считался старшим охранником пещер и знатоком пещерных лабиринтов. Поэтому новый директор, еще мало знакомый с достоинствами Лобкова, избрал его проводником для сопровождения немецкого консула со свитой по Ближним пещерам. Пещеры представляют собой кольцо с ответвлениями и небольшими обходами, соединенными с основным коридором. Надо было обойти кольцо и не пропустить поворот к выходу. Лобков, который в тот день был «под мухой», забыл все начисто, в том числе и место поворота к выходу. И вот внушительные немцы обошли вслед за Лобковым кольцо пещер один раз, второй и третий раз и потребовали закончить экскурсию. А Лобков снова повел их по кольцу. Началась паника, немцы считали, что заблудились, что уже никогда не выйдут из подземелья, что углубились под Днепр и погибли. Лобков совсем растерялся и не знал, что делать. Поднялись отчаянные крики, вопли, истерики. Сторож, стоявший снаружи, у входа в пещеры, услышал эти душераздирающие стоны, бросился на помощь и немедленно вызволил немцев. Они были до того перепуганы, что немедленно покинули Лавру и клялись никогда больше даже близко не подходить к пещерам. Чтобы закончить жизнеописание Лобкова, надо сказать о его дальнейших достижениях. В 1937 г., когда в заповеднике начались увольнения, доносы, стремительная смена директоров и полная неразбериха, то оказалось, что наибольшее доверие внушают люди, подобные Лобкову. И Лобков был назначен ни более, ни менее, как заместителем директора по научной части! Руководство его сводилось к тому, что он вызывал кого-нибудь из заведующих отделами и рычал: «Ты, того, смотри (нецензурное выражение), чтобы у тебя все было в порядке, чтобы никакой контрреволюции! Ты покажи, что ты тут написал?! А что Ильич сказал? Так-то ты понимаешь! Я тебе покажу! Я тебя упеку! Я тебе дам контрреволюцию!!!» Все эти указания густо пересыпались истинно русскими словами и угрозами. Посетителей он тоже часто поражал крепкими выражениями и резким ароматом. Долго он на этом высоком посту, конечно, не удержался. Вскоре он уволился и поселился где-то в городе, у какой-то из своих жен, т.к. Баланина была уволена в 1933 г. и навсегда покинула и Лобкова, и заповедник. Уже в самом конце 30-х гг. Лобков возвращался домой ночью, после сильной попойки, прилег отдохнуть на рундуке Еврейского базара (ныне — площадь Победы), мороз был сильный, и наутро его нашли замерзшим насмерть.

С мая 1930 г., когда Лаврские церкви и пещеры стали уже музеями заповедника, когда сюда устремились тысячи экскурсантов, и основная работа по их обслуживанию легла на плечи экскурсоводов, которые стали, таким образом, первостепенной силой, с этих пор научные сотрудники перестали смотреть свысока на остальных членов коллектива и начали с ними сближаться. Этому способствовало и появление нескольких культурных грамотных экскурсоводов. Из профессуры больше всего общался с коллективом Ипполит Владиславович Моргилевский. Инженер по образованию, он всецело посвятил себя исследованию древнерусской архитектуры, путем строго научного метода. Он производил точные обмеры древних зданий, сопоставлял размеры, разрезы и планы строений, изучал приемы древних зодчих, технику древнего строительства, находил его цифровые законы.

Моргилевский был энтузиастом своей работы, обладал большими знаниями, но никак не ладил с пером и бумагой: терпеть не мог фиксировать свои достижения и, кроме множества фотоснимков, некоторых обмеров и двух-трех статей, не оставил никакого научного наследия. Зато говорить он мог, как истинный Златоуст, его можно было слушать часами, разинув рот и затаив дыхание. Этот талант его не раз выручал, а экскурсоводам давал ценные сведения о Лаврских памятниках. Однажды в заповедник явилась серьезная правительственная комиссия для проверки деятельности всех отделов. В это время были уже открыты для посетителей антирелигиозный музей, отдел Православия, отдел письма и печати, Успенский собор и пещеры. Должен был открыться и музей истории архитектуры, организованный Моргилевским. Все сотрудники сильно опасались за его судьбу: ведь в музее архитектуры, кроме нескольких чертежей и фото не было совершенно никакой экспозиции. Но опасения наши были напрасны. Моргилевский принял комиссию и прочитал ей такую лекцию, что получил благодарность в приказе и оценку музея архитектуры как лучшего в заповеднике. Моргилевский был хорошим товарищем, у него всегда можно было получить много знаний по истории архитектуры. Он отлично изучил все особенности зданий XI–XII столетий в Лавре и охотно делился своими знаниями. В середине 30-х гг. он покинул музейный городок и всецело предался изучению Киевской Софии — памятника, достойного того, чтобы отдать ему всю жизнь. Он также читал курс лекций по истории архитектуры в Киевском художественном институте. Моргилевский был типичным представителем богемы, совершенно неспособным к планомерной, систематической работе и к упорядоченному быту. Он очень любил жизнь во всех ее проявлениях, любил людей и умел извлечь из каждого что-то интересное, ему одному свойственное, любил очень немногих, особо чем-то привлекательных женщин. Он два раза женился и оба раза покидал семью, не в силах считаться с нормами совместной жизни. Как-то он мне сказал, что его ежедневной пищевой нормой является килограмм колбасных изделий и литр водки. Его беспорядочная жизнь и алкоголь привели к тому, что в 1940 г. его поразил инсульт, когда ему было не более 50-ти лет. Потом он поправился, но вторичный удар в 1942 г. унес его в могилу.

Вспоминая Моргилевского, не могу пройти мимо одного из его любимых собеседников — Николая Николаевича Черногубова. Этот крутой и энергичный старик появился в заповеднике около 1933-го или 1934 года. В прошлом он был чем-то вроде агента крупных московских купцов-меценатов, собиравших древние иконы и церковную утварь. В начале ХХ ст. пробудился острый интерес к русской старине, поощряемый царским правительством. Иконы, рукописи, старопечатные книги, шитье, изделия из металла и дерева и другие подобные старинные вещи ценились очень высоко. Научных учреждений и музеев тогда было мало, и они редко находили средства для организации научных экспедиций для поиска и сбора древних памятников культуры. Зато богатые купцы очень охотно и выгодно вкладывали свои капиталы в приобретение древностей, цена на которые поднималась с каждым днем. Некоторые из этих купцов становились действительными любителями и знатоками иконописи, шитья и другой старины, многие их коллекции вошли в золотой фонд наших музеев. Для того чтобы выискивать и скупать эти древности купцы держали ловких перекупщиков, отправлявшихся в самые глухие деревни и скупавших там за бесценок драгоценнейшие произведения стародавнего искусства. Конечно, выпросить и купить какую-нибудь древнюю семейную святыню было нелегко. Надо было уметь подойти к владельцу, наговорить ему с три короба, преподнести ему новую икону взамен древней и т.п. Черногубов, появившийся в заповеднике, и был таким мастером на все руки, а в то же время и большим знатоком иконописи и живописи вообще, что было совершенно необходимо для отбора и закупки ценностей. Когда купечество царского времени кануло в вечность, Черногубов постарался пристроиться к какому-нибудь музею. Сначала, сбежав от голодной жизни в Москве, он устроился в Харьковской области, где надо было упорядочить коллекцию какого-то крупного помещика в Ахтырке, а затем перебрался в Киев. Вероятно, Черногубов не получил никакого систематического образования, но он был буквально набит огромным запасом всевозможных знаний. Память у него была феноменальная. Он отлично разбирался в живописи, скульптуре, во всяких видах художественных изделий, в истории церкви, в произведениях богословской и светской литературы, в вопросах морали и характере нравов. Словом, он был ходячей энциклопедией, причем полнейшим циником до мозга костей. С его уст срывались такие суждения, которые буквально могли бы сразить гетевского Мефистофеля. Черногубов составлял опись иконам Лавры и поступившим из других закрытых церквей, живописи, предметам деревянной резьбы, частям иконостасов и т.п. Древней иконописи не было, даже XIII столетие попадалось редко, и Черногубов отзывался о своем отделе в заповеднике с глубоким пренебрежением. Он проработал в музейном городке до Второй мировой войны, а в конце 1941 г. был убит немецкой охраной территории заповедника.

Близким единомышленником и приятелем Черногубова по пристрастию ко всяким скабрезным анекдотам и циничным суждениям был некий итальянец граф де-Парма. Это была фигура уж совсем «из прежде»; как и почему он попал в музейный городок, было совсем не ясно. Де-Парма был красивым мужчиной лет 50-ти, с орлиным носом, пышной седой шевелюрой и такими же бакенбардами. Он был строен, элегантен, изыскано вежлив. Его обязанностью было встречать и провожать иностранцев. Кто он был по образованию и профессии — этого никто не знал. Было только известно, что он в совершенстве владеет французским языком. Моргилевский, которого заинтересовал де-Парма, уверял, что, судя по его эрудиции, итальянский граф несомненно был первоклассным гидом по парижским притонам и злачным местам.

В начале 30-х годов в музейном городке был открыт магазин Торгсина7. В продажу были переданы предметы церковного обихода, преимущественно иконы, парча, резьба по дереву, мелкая металлическая утварь XIX–ХХ ст. Иностранцы, руководимые де-Пармой, очень охотно приобретали все эти вещи из сокровищниц древнейшего русского монастыря и расплачиваясь, конечно, валютой. Черногубов отбирал и передавал в магазин товар из фондов заповедника и других, поступивших в музей, предметов культа.

В самом центре заповедника, у входа в бывшие митрополичьи покои, а теперь антирелигиозный музей, обычно на скамейке можно было видеть приятелей — Черногубова и де-Парму в чрезвычайно оживленной беседе. Проходившие мимо мужчины часто к ним подсаживались и начинали ржать. Женщины старались пройти стороной, чтобы избежать пристальных взглядов и оценки этой пары.

В 1931 г. в заповедник были вызваны специалисты-геологи для осмотра всей территории заповедника и определения устойчивости почвы на склонах гор, спускавшихся к Днепру. Проверка обнаружила оползни, очень плохое состояние всей дренажной системы и прямую угрозу обвалов на Ближних пещерах. Поэтому экскурсионная работа была перенесена на Дальние пещеры, а Ближние закрыты, и к ним приставлен ответственный сторож Парохонский. Он должен был следить за тем, чтобы никто туда не проникал, ни через входы, ни через вентиляционные отдушины, куда забирались мальчишки в надежде обнаружить пещерные тайны.

На меня была возложена обязанность раз в неделю обходить все пещерные коридоры вместе с Парохонским и проверять их состояние и сохранность. Пещеры были электрифицированы, но все же путешествие в могильной тишине и безлюдьи было мало приятным, тем более что там развелось множество летучих мышей, подымавших писк и задевавших своими крыльями. Поэтому проверка Ближних пещер была для меня неприятной обязанностью. Она стала еще более тяжелой, когда месяца через два я заметила, что с двух-трех икон в пещерных церквах исчезли серебряные ризы. На мой вопрос Парохонский сообщил, что эти ризы совсем обветшали, грозили рассыпаться, и он их отнес в реставрационную мастерскую Касперовича. Я ему сделала выговор и потребовала, чтобы никаких работ в пещерах, без согласования со мной, он не предпринимал. Я отправилась к реставратору, но он был болен, и я ничего выяснить не смогла.

Прошло несколько дней, и я снова отправилась на Ближние пещеры, обеспокоенная самоуправством Парохонского. У пещер я встретила его и Денисова, направлявшихся в столовую. Я сказала Парохонскому, что снова буду проверять с ним пещеры, и попросила Денисова тоже принять участие в этой проверке. Денисов охотно согласился, и тогда Парохонский вдруг объявил, что ему плохо, что у него сердечный припадок, и отправиться в пещеры он не может. Я взяла у него ключи, и мы пошли вдвоем с Денисовым. Нас ожидало печальное зрелище: на иконах не осталось ни одной серебряной ризы, исчезли серебряные лампады и подсвечники, кресты и кадила. Хорошо, что в пещерах было мало ценной утвари, монахам тоже было трудно уследить за воровством в этих темных, извилистых лабиринтах. Парохонский обчистил пещеры полностью и отлично поживился, сдавши все серебро в Торгсин, т.е. в торговую организацию с иностранными государствами. Тогда эти Торгсины принимали от населения все ценные металлы и камни и выдавали взамен свои талоны, за которые можно было приобрести любые съестные продукты и любую одежду.

Мы с Денисовым тотчас же сообщили директору о случившемся, была вызвана милиция, которая и арестовала Парохонского. Он сознался во всем, добавив, что, как человек передовой и неверующий, он считал серебро гораздо более полезным для живого человека, чем для вымышленных богов. На суде он повторил это глубокомысленное умозаключение, которое, по-видимому, произвело некоторое впечатление, т.к. он был приговорен только к одному году принудительных работ, да и тех не отбывал. Задали ему на суде и волнующий вопрос о том, как бы он поступил со мной, если бы я пошла в пещеры с ним вдвоем. Ожидалось признание в задуманном убийстве. Но он отвечал, что, вероятно, пригрозил бы мне и заставил молчать, а впрочем, и неизбежное в конце концов разоблачение его не очень пугало.

Вскоре дренажные работы были закончены и можно было открыть Ближние пещеры. Перед этим решено было еще раз вскрыть и проверить все гроба с мощами в присутствии представителей от максимального числа церковных общин. Это вторичное вскрытие мощей в 1932 г. не привлекло большого внимания и не вызвало интереса со стороны верующих, которые давно махнули рукой на Лаврские святыни, пропащие для церкви, поскольку они уже много лет лишены были настоящего монастырского надзора и попечения. Присутствующие эксперты обнаружили в большинстве гробов наличие человеческих костей от многих, различных особей, сложенных как попало, без всякого анатомического порядка. Из 118 гробов в 30 были найдены частично мумифицированные тела. Кожа сохранилась преимущественно на конечностях, где жировые прослойки менее значительны. Монахи открывали для показа верующим только руки мощей, обтянутые темной, высохшей кожей. Тело же представляло собой человекообразный пакет из костей и множества шелковых ватников, покрывал, покровцов и т.д. После вторичного вскрытия мощей, запечатанных комиссией в январе 1930 г., при передаче заповеднику от церковной общины, все гроба в обеих пещерах были открыты, все мощи уложены точно в таком виде, в каком они были запечатаны, и расставлены по пещерам в прежнем порядке. Экскурсанты посещали теперь и Ближние, и Дальние пещеры.

В течение 1931–1933 гг. не раз производился микробиологический анализ мумифицированных трупов. Были точно установлены причины естественной мумификации, попадавших в пещеры, высеченные в песчанике, поглощавшем влагу. Температура в пещерах была круглый год одинаковой, не превышая 8-ми градусов выше ноля, доступ воздуха минимальный в то время, когда в пещерах производились захоронения, т.е. до XVII ст.

Раскопки 1937–1938 гг. в Ближних пещерах, производившиеся институтом археологии Академии наук под руководством В.К. Гончарова, обнаружили множество старых, заброшенных проходов, заваленных костями. Иногда в стенках устраивались ниши, куда складывались те же кости. Это были обычные оссуарии, где хранились кости умерших, похороненных первоначально на обычном кладбище, а затем перенесенные в пещеры, по обычаю Афонского монастыря. Как известно, Антоний — основатель Киево-Печерского монастыря был учеником афонских монахов.

Для более знатных лиц выкапывались могилы-локулы, выходившие в проход своим узким концом. Туда как бы задвигали покойника, а отверстие могилы закладывали доской с именем умершего. Впоследствии монахи заменили доски круглыми окошками, объясняя, что за ними находились кельи затворников. В.К. Гончаров исследовал некоторые из них и решил, что за окошками находятся обычные погребальные камеры. Обнаружилось еще одно курьезное обстоятельство: у многих похороненных в этих камерах под изголовьем оказались монеты польского короля Сигизмунда 1 XVI ст. Спрос на подземные могилы заставлял прокладывать все новые проходы, все увеличивать протяженность пещер. Заполненные коридоры закрывались, прокапывались новые. В XVII ст. во время острой борьбы украинского народа с панской Польшей при поддержке России пришлось и Православию состязаться с Католицизмом. Вот тогда появились чудеса и мощи Киево-Печерского монастыря — оплота Православия.

В 1933 г. застрелился народный комиссар Скрипник. Начался розыск его единомышленников, действительных и подозреваемых. Был репрессирован директор заповедника П.П. Куренный. Потом был освобожден, но в музейный городок не возвратился. Он перешел на должность экономиста в каком-то учреждении и переехал на квартиру к своей секретарше Дембской. Говорили, что он стал усердным советским активистом, выступал на собраниях, делал доклады и всячески подчеркивал свою преданность советской власти. Когда началась Вторая мировая война, Куренный эвакуировался на восток. Однако очень скоро после захвата немцами Киева он вновь очутился в столице Украины. Его вторая жена Дембская была по происхождению немкой, а поэтому записалась в число так называемого «фолькс-дейч». По законоположению оккупантов, каждая семья была неделимой, а поэтому если жена объявляла себя немкой, то и муж принимал такую национальность. И Куренный стал «фолькс-дейч» — немцем по происхождению. С 1943 г. немцы стали себя чувствовать себя непрочно на Украине, и начались разговоры о возможной эвакуации Киева, о выезде в Германию жителей, вывозе продуктов и всякого имущества. Некоторые сотрудники Археологического музея начали понемногу убирать и припрятывать лучшие экспонаты. Я спрятала в укромное место ценные сосуды и находки из Корчеватовского могильника, открытого как раз перед самой войной. Это заметили. Тотчас меня вызвал шеф, немец Штамфус. Он был в страшной ярости, грозил, орал: «Я вас расстреляю, я знаю, кто вы! Вот заявление Куренного, он сообщает, что вы наш враг, что вы связаны с партизанами» и т.д. Когда советская армия подходила к Киеву, Куренный уехал с немцами, сознавая, как он сам говорил, что советские солдаты повесят его на первом фонаре. Умер он в ФРГ через несколько лет после окончания войны.

В конце 1933 г. в музейном городке началась проверка, или, как тогда говорили, «чистка» сотрудников. Эта «чистка», проходившая в торжественной обстановке, при обязательном присутствии всего коллектива, вероятно, по сути своей, в какой-то мере напоминала средневековый суд инквизиции.

В большом зале на эстраде у бюста Сталина за столом с красным сукном заседали судьи — члены комиссии, и туда по очереди вызывались подсудимые. Комиссия, по-видимому, имела задание выявить в заповеднике гнездо украинских националистов и тайных врагов советской власти. Но вот именно эта основная задача никак комиссии не удалась. Сколько судьи ни старались, им не пришлось выявить никаких враждебных действий, никаких фактов, направленных против политики правительства. Научные работники занимались своими науками и ничем иным не интересовались. Комиссии пришлось перейти к анализу личных дел подсудимых, к анкетным данным и автобиографиям. Допрос был настолько детальным и въедливым, что несчастная жертва чувствовала себя так, точно с нее публично одну за другой снимали все одежды и оставляли бесстыдно и жалостно обнаженной. Многие начинали истерически плакать, кричать, говорить всякую ерунду, порочить самих себя. Долго мучили реставратора Касперовича, выспрашивали о деталях его религиозных представлений, о запретах на еду. Несчастный не знал, что отвечать, о чем молчать, и весь дрожал, бледный в холодном поту. Бедняжку Новицкую около часа терзали вопросами о том, почему ее родители в первые годы ХХ ст. построили в захолустном уголке Крыма маленькую семейную дачу. На какие доходы? Каков был их капитал? Какова была их связь с миром капитализма? И т.д., и т.п. Тяжко было слушать рыдания художника Кржеминского, когда его обвинили в украинском национализме за то, что он копировал роспись украинских хат. Трудолюбивую, бесконечно преданную научной работе Екатерину Ильиничну Белоцерковскую обвинили в сочувствии украинским националистам только потому, что она была аспиранткой при кафедре искусствоведения АН УССР и собирала материал об истории и производстве фаянсовой фабрики в Межигорье8. В заповеднике она работала, как аспирантка кафедры, прикомандированная к отделу письма и печати, через который она могла пользоваться архивными материалами о Межигорье.

Значительно легче прошла исповедь Шугаевского. Его только спросили о том, где он работал и кого принимал на работу в Эрмитаж. На что он, не сморгнув, ответил, что на работу в Эрмитаж принимал только людей, тщательно проверенных полицией, т.к. Эрмитаж непосредственно соприкасался с Зимним Дворцом. На этом допрос закончился, и Шугаевский был оставлен на работе, как опытный нумизмат, абсолютно чуждый украинскому национализму и открыто сообщивший о своем прошлом. Графа де-Парма не вызывали, он исчез бесшумно, бесследно и навсегда. Не вызывали и генерала Потоцкого. Он был репрессирован в 1938 г., его коллекция была передана Историческому музею, который с 1937 г. находился на территории заповедника.

Дирекция музея назначила комиссию для переучета коллекции, но комиссия проработала всего несколько дней, началась война, сначала финская, потом мировая. В дальнейшем коллекция Потоцкого была распределена между библиотекой АН и различными музеями. В конце 1950-х гг. Потоцкий был посмертно реабилитирован, о чем сообщил его внук, реабилитированный вместе с дедом. «Чистка» не обнаружила в заповеднике никакого гнезда контрреволюции и все же сняла с работы целый ряд квалифицированных трудоспособных работников (Новицкую, Щепотьеву, Белоцерковскую, Касперовича, Кржеминского). Эти научные работники старого типа, совершенно чуждые всякой идеологической и политической борьбе, не могли, конечно, занимать ведущих должностей и руководить работой. Их можно было с успехом использовать по специальности, на вторых ролях, найти применение их знаниям и трудоспособности, нужных и полезных государству. Вместо этого их «вычистили», выбросили, как ненужный мусор, и они стали работать, кто где мог, то почтовыми служащими, то счетоводами, то регистраторами. Их знания и способности пропадали втуне. Такое мероприятие, чуждое обычной логике, можно, вероятно, объяснить полным недоверием людей новой эпохи к старой интеллигенции. Именно научную работу, без соответствующей квалификации, проверить было труднее всего. Поэтому, идя по пути перестраховки, такие «бдительные» комиссии рубили лес, и щепки летели.

1933-м годом закончился первый период, наиболее своеобразный в жизни Всеукраинского музейного городка. Начался второй этап его существования. Сильно изменился состав коллектива. Сошли со сцены и директор Куренный, и Львович, его заместитель, и Баланина — старший экскурсовод, и все уволенные по «чистке». Парторг Гранит перешел на работу в Сельскохозяйственный музей, помещавшийся тогда в бывшем Царском дворце. Профессор Попов занял свое место в Академии. Мощенко и Сицинский, люди пожилые, покинули заповедник. Появился новый партийный директор Багрий — преподаватель истории, человек неглупый, добродушный и общительный. Он иногда читал сотрудникам достаточно серьезные и содержательные лекции, старался организовать научную работу, которая совсем замерла после увольнения наиболее квалифицированных сил.

Заместителем директора по научной части был назначен тоже партийный работник — Балицкий. Его специальностью было учение марксизма-ленинизма. При просмотре экспозиционных планов и докладов он давал свои указания. На посту парторга оказался Бенин, маленький, хитрый и юркий еврейчик. По-видимому, он не получил никакого образования, но много читал и разбирался в политической литературе.

Заведующей антирелигиозным музеем, вместо Скрипки, переведенного на другую работу, была назначена старая большевичка Нефедова. Это была добрая старушка, скромная и доброжелательная, но уже очень слабая и больная. Она не могла проводить каких-либо новых мероприятий и ограничивалась тем, что следила за чистотой и порядком в своем отделе, за работой смотрителей. Вместо Денисова, тоже переброшенного на другую работу, заведующей отделом памятников (Успенский собор, Надвратная церковь, Спас на Берестове, пещеры) была назначена Полина (Пелагея) Николаенко. Это была женщина лет 35-ти, румяная, голубоглазая, с прекрасными, волнистыми волосами. Крестьянка по происхождению, она казалась очень простодушной и приветливой, держала себя просто. Образование ее ограничивалось, по-видимому, 8-ю классами школы. Еще подростком с юных лет она пела в церковном хоре и читала на клиросе в церкви своего села. Эта церковная закваска сказалась позже и сильно повлияла на ее психику. Отлично знакомая с церковной службой и обрядами, она сначала проявила большой интерес к антирелигиозной работе. В своем отделе она чувствовала себя неловко, имея очень слабое представление об истории монастыря и тех памятников, которыми она должна была ведать и которые должна была изучать. Но Полина была не только членом партии, но и успела прославиться своей исключительной подозрительностью и бдительностью. Поэтому дирекция поспешила ей прийти на помощь, прикомандировав меня к ней в качестве помощницы и заместительницы. Эта роль мне отнюдь не улыбалась, Полина встретила меня так дружелюбно, так искренне созналась в своем невежестве и просила помощи, что я решила поработать с ней. К тому же я рада была проститься, наконец, с пещерами и тяжелой, однообразной работой экскурсовода, приблизиться к возможности приступить к научной работе. Несколько раз я пыталась детально ознакомить ее с одним хотя бы памятником ее отдела, пробовала рекомендовать ей необходимую литературу. Но она очень скоро стала отмахиваться от всяких разговоров на служебные, а тем более на научные темы. Изредка, правда, она обходила свои владения и беседовала со смотрительницами на всякие сугубо женские темы. Вскоре я заметила в ней очень странные черты женщины, совершенно неуравновешенной, даже нервно больной. Ее дружеские чувства ко мне становились все более горячими. С пылкой откровенностью, в слезах и в сильнейшем волнении, она поведала мне о самых интимных своих страданиях и переживаниях. Она мне сообщила, что три раза выходила замуж и три раза расходилась с мужем через два-три дня после свадьбы. Каждый раз один из супругов оказывался неспособным к брачной жизни. Постоянно, часто со слезами она возвращалась к этой теме и умоляла посоветовать ей, где найти достойного супруга. Она была поглощена разрешением этой проблемы, а своим служебным обязанностям уделяла минимум внимания.

Работу по охране и изучению памятников, по устройству экспозиций и обучению экскурсоводов приходилось выполнять мне. Примерно через год Николаенко выступила с какими-то разоблачениями мнимых злодеяний Постышева, за что и была отмечена в речи Сталина9. Тут уж она вознеслась на такую высоту, что до нее было не достать. Тотчас ее назначили директором Исторического музея, самого крупного на Украине, обладающего наиболее ценными коллекциями. С высоты своего величия Полина уже редко снисходила до бесед со мной. К ней тотчас же пришвартовался ученый секретарь исторического музея, некий Мельниченко — смазливый парень ее возраста. Это был молодчик, который ничем не брезговал и никого не щадил, типичная фигура доносчика, использовавшего доверие партийной работницы, не способной по болезни и ограниченности самостоятельно разобраться в людях. Мельниченко быстро раскусил полоумную Полину, втерся ей в доверие и ее руками казнил всех, кто стоял на его пути. Типичный клеветник, двуличный, любезный и хитрый подлец, впоследствии он был разоблачен, судим и репрессирован, но это, конечно, не могло уже спасти тех, кого он успел погубить.

К счастью, я была маленьким человеком и ни в чем не могла ему помешать, но все же дружба Полины со мной ему совсем не нравилась. Ведь, если бы он оклеветал кого-нибудь из хорошо известных мне людей, я, несомненно, постаралась бы открыть Полине глаза на его низость, хотя она вряд ли мне и поверила бы. Но я сидела в заповеднике, круг моих знакомств был очень ограничен, и больше всего меня интересовало изучение исторических памятников. Тем не менее Мельниченко настроил Полину так, что она не стала меня защищать, когда меня сняли с работы в заповеднике в 1937 г. без всякой мотивировки, только с заметкой, что я уволена для «освежения аппарата». Через некоторое время Полина уехала в Москву, вероятно, для дальнейшей карьеры, потом началась война, и я встретила ее в Киеве только в 1947 или 1948 г. Встреча была совершенно поразительной и неожиданной. Как-то я зашла во Владимирский собор. Вдруг ко мне подходит женщина в черном, в монашеской черной косынке и пытается меня обнять и расцеловать. С величайшим изумлением я узнала Полину! Она усаживает меня в укромном уголке и сразу сообщает, что она прозрела и теперь возьмется за меня, просветит мою душу и вернет меня Богу. Из дальнейшего рассказа я узнала, что, будучи в Москве, Полина настойчиво домогалась личного свидания со Сталиным. Ее настойчивость привела к тому, что ее отправили в дом умалишенных для особо привилегированных лиц. Там ей было очень хорошо, и к ней стал являться светлый старец, который потребовал, чтобы она читала Святое Писание. Приступив к этому чтению, она прозрела и вернулась к Богу. Теперь она поет на клиросе Владимирского собора, как пела когда-то на клиросе своей сельской церкви. Я спросила Полину, состоит ли она еще членом партии. Она сообщила, что после войны партия дала ей комнату в Киеве и работу в детской библиотеке, но все это уже временно и неважно. Нужен лишь Владимирский собор и вера в Бога. Она очень приглашала меня к себе домой и в библиотеку и в собор, но я у нее не была и больше ее не видела.

Новая обстановка в музейном городке сначала благоприятствовала тем сотрудникам, которые раньше были в черном теле. Некоторым экскурсоводам, работавшим в заповеднике уже несколько лет, как Скуленко, Лесневскому, мне и некоторым другим, а также заведующему отделом Карпенко давно пора было заняться изучением истории монастыря, работой над архивами, исследованием отдельных памятников. Директор Багрий приглашал для консультации сотрудников профессоров университета — историков — Лозовика, Штепу, молодого доцента Лаврова. Эти квалифицированные работники очень помогали разбираться в значении и оценке исторических фактов.

Большую облагораживающую роль в деле антирелигиозной пропаганды сыграл и поступивший тогда на работу в заповедник Юрий Владимирович Оландер, человек образованный, культурный, совершенно чуждый вульгарным методам Львовича. Он понимал значение серьезного изучения истории религий, просветительной деятельности музеев и отнюдь не считал возможным ограничиваться показом церковных обманов, корыстолюбия и распущенности духовенства. Он стремился раскрыть борьбу церкви с наукой, с идеологией. Много помог он усовершенствованию экспозиций музеев и оформлению узловых пунктов заповедника, а также подъему культурного уровня лекций экскурсоводов. К великому горю всего коллектива, он скончался совсем молодым в августе 1936 г. от воспаления почек. На его скромном надмогильном памятнике есть надпись: «Сотруднику-энтузиасту от музейного городка».

В заповеднике были все условия для того, чтобы развернуть настоящую исследовательскую работу. Здесь были две превосходные библиотеки и книги из собрания Потоцкого. Старая Лаврская библиотека помещалась на втором этаже главной колокольни и представляла собой чрезвычайно красивый круглый зал, залитый светом. В простенках между огромными окнами и у западной стены, примыкавшей к лестнице, стояли большие, старинные книжные шкафы, украшенные резьбой. Над ними были развешены портреты наиболее известных митрополитов XVI–XVIII столетий. Книжный фонд состоял из нескольких тысяч экземпляров изданий, преимущественно XVIII ст., т.к. более древние книги были почти полностью утрачены, благодаря грандиозному пожару 1718 г., уничтожившему почти все деревянные постройки монастыря, в том числе деревянную колокольню, служившую библиотекой. Было много книг, изданных в Лаврской типографии, основанной в 1616 г., были гравюры и клише. Наряду с богослужебными книгами и творениями отцов церкви, здесь были и ученые труды монахов, описания монастыря, исторические сочинения, а также так называемые «куншт-бушки», т.е. альбомы картин на всевозможные библейские и евангельские темы, частично импортные. Этими альбомами пользовались как образцами лаврские иконописцы. Здесь я нашла два экземпляра очень популярной в XVIII ст. «Библии Пискатора», представлявшей альбом, изданный в XVIII ст. голландским художником Пискатором. Изучая в заповеднике живопись Троицкой Надвратной церкви, украшенной росписью маслом начала XVIII ст., я нашла на ее стенах точные копии с рисунков Пискатора, главным образом, на тему «Отче наш» и на другие темы. Очень ценной была и библиотека митрополита Флавиана, содержащая более 15 000 томов. Тут были тщательно собраны все основные труды XIX и начала ХХ столетий по гражданской и церковной истории, а также энциклопедии, мемуары, биографии знаменитых деятелей и проч.

В заповеднике, в церкви над экономическими, северными воротами хранились архивы киевских монастырей и духовной консистории. Были также приняты меры для организации экскурсионной работы таким образом, чтобы максимально освободить от экскурсий тех сотрудников, которые включились в научную работу. Была введена норма экскурсионной работы, установлено количество экскурсий, которые необходимо провести за месяц. Экскурсии стали сквозными, т.е. один лектор проводил группу от ворот заповедника до выхода, по церквам, отделам, пещерам. Такая экскурсия продолжалась от двух до четырех часов, в зависимости от добросовестности экскурсовода и требований группы. Оплата шла по числу проведенных экскурсий. Все экскурсии, проведенные сверх нормы, оплачивались дополнительно. Многие сотрудники уступали товарищам сверхурочные экскурсии и добавочный заработок, чтобы иметь возможность заниматься научной работой. Появились очерки и статьи на антирелигиозные и исторические темы, приступили к составлению путеводителя по всему заповеднику, я написала небольшую работу о живописи Троицкой Надвратной церкви. Но, увы! Вся эта работа, начавшаяся так плодотворно, увяла, не успев расцвести: поднялась новая волна «бдительности», началась кампания самокритики.

Методы «чистки» уже не давали должных результатов, т.к. стало трудно искать грехи там, где их невозможно было найти. Гораздо проще было заставить человека самого себя обвинить и оплевать, если так было положено и если этому покорялись. А у страха глаза велики, все помнили «чистку» и покорялись. И вот все, кто что-то писал или печатал, должен был выходить на эстраду, бить себя в грудь и взывать: «Я грешник! Я страшный грешник!». Было бы очень хорошо, если бы критике подвергались действительные недостатки, но об этом не было и речи. Надо было искать и признавать только те ошибки, которые стояли на повестке дня и считались «актуальными», например, недостаточное преклонение перед буквой закона — недостаточное поругание религии, недостаточная ненависть к украинскому национализму и т.п.

Я, например, должна была каяться в том, что, составляя свою брошюрку о пещерах, много материала почерпнула из такого «поповского» источника, как Патерик Печерский, и к тому же слабо разоблачила деяния Антония и Феодосия, основателей Киево-Печерского монастыря. О действительных недостатках брошюрки не было сказано ни слова, не было указано на слабое знакомство автора с литературой и источниками, на непродуманность и скороспелость работы, на неправильное понимание некоторых исторических событий. То же самое претерпевали и другие товарищи. А ведь эти публичные покаяния стоили немалых сил и большой нервотрепки! Руководил этими экзекуциями Балицкий. Многие авторы сочли за благо совсем отказаться от всякой работы над источниками и архивными материалами, от их публикации. Действительно, гораздо спокойнее и доходнее было гонять сверхурочные экскурсии по давно выработанному образцу и получать добавочную зарплату без всяких хлопот и покаяний.

В 1935–1936 гг. в музейном городке начал работать реставратор Юкин. Он очищал от позднейших записей фрески Крещальни Успенского собора и церкви Спаса на Берестове. Юкин был способным мастером, чувствовал и понимал древнюю живопись, но работал как настоящий кустарь-одиночка. По словам всезнающего Черногубова, Юкин промывал фрески какой-то таинственной жидкостью из таинственной бутылочки, и состав его раствора никому толком не был известен. Юкин очень любил свое дело, очень хорошо мог о нем говорить, а вместе с тем был как-то нечистоплотен, циничен, заводил самые низкопробные романы, хотя ему было уже далеко за пятьдесят. Часто он приходил на работу пьяным, и страшно было его видеть на высоких лесах. В Крещальне Успенского Собора и на ее апсидах, выходивших в северный придел, оказались только самые ничтожные остатки фресок XI ст., просто следы красок на некоторых стенах. В церкви Спаса на Берестове Юкин открыл первоклассные фрески XVII ст., в том числе замечательное изображение Деисуса, с портретом коленопреклоненного Петра Могилы, подносящего Христу заново отстроенный храм Спаса.

В 1935–1936 гг. были сняты, спилены вместе со штукатуркой, мозаики начала XII ст. со стен cобора Михайловского монастыря. Они были уложены в цинковые лотки, размером примерно метр на полтора, с невысокими бортами и перевезены в музейный городок. Здесь их приютили на застекленной веранде, во внутреннем дворике, за административным корпусом. Художник-реставратор Фролов должен был закрепить эти драгоценные произведения древних художников. Когда были раскрыты лотки, обнаружилось то страшное разрушение, которому подверглись мозаики при снятии и перевозке. Пятнадцать-двадцать процентов кубиков смальты выпало из своих гнезд и рассыпалось по лотку, а какое-то количество и вовсе потерялось, остальные еле держались на своих местах. Фролов укладывал их пинцетом, приблизительно угадывая по расцветке их первоначальное размещение, затем они закреплялись особым клеем. Работал он очень старательно, с любовью и знанием дела, иногда я ему помогала, подбирая одноцветные кубики. Перед ним были точные крупные фото и зарисовки мозаик. Но выпали ведь тысячи кубиков, и никто никогда не мог бы уложить их точно в первоначальном порядке. Древние памятники были значительно искажены и только в какой-то мере приближались к своему прежнему виду. Это, конечно, не было заметно для людей, далеких древнему искусству, но знатоки оплакивали гибель подлинников, до известной степени потерянных для науки.

Заповедник часто навещали интуристы. Обычно их сопровождал ответственный гид и переводчик, который передавал объяснения экскурсовода. Мне довелось сопровождать немецкого коммуниста Вильгельма Пика и Эрио — президента Французской республики. Однажды появилась довольно большая группа французских экскурсантов. Я немного помогала переводчику, т.к. знаю французский язык. Экскурсанты тогда начали засыпать меня вопросами, считая, что от местной жительницы они узнают больше, чем от вышколенного переводчика. Они спрашивали, какую зарплату я получаю, сколько стоит мое платье, мои туфли, каковы цены на съестные продукты и т.д. Я назвала свою зарплату, а о ценах отказалась говорить, поскольку мы находились в музее, а не в магазине. Тут эти французы придумали ловкий маневр: они подошли к ларьку, где продавались продукты для экскурсантов — всякие лимонады, колбасы, сыр, яйца, бутерброды и т.п. Тотчас они высчитали, сколько пищи я могу приобрести за свою зарплату, и т.о. сочли, что весьма обогатили свои познания.

В другой раз, уже в 1937 г. прибыли на собственной машине, что тогда было редкостью, какие-то трое интуристов, не имевших переводчика. Меня приставили к ним, т.к. они кое-как понимали французский язык. Вскоре я заметила, что музей очень мало их интересует, они все время щелкали фотоаппаратами и снимали пейзажи с мостами через Днепр. Когда я предложила им прекратить это занятие, они стали уговаривать меня оставить эти строгости, сфотографироваться вместе с ними, а затем поехать в ресторан и вспрыснуть нашу новорожденную дружбу. Я отказалась и сообщила обо всем тогдашнему парторгу Двойриной, указав все приметы машины и самих путешественников. Но Двойрина не обратила на мое сообщение ни малейшего внимания, т.к. ее бдительность была занята мной и мне подобными.

Бывали в музейном городке и другие неприятные происшествия. В 1935–1936 гг., когда я работала в отделе «памятников» вместе с Полиной Николаенко, в число моих обязанностей входила охрана Успенского собора. Ежедневно, перед тем, как его закрыть на ночь, я должна была обойти все закоулки и уголки, проверить, не спрятался ли в храме кто-нибудь из посетителей, затем запереть и опечатать входную дверь, а ключи передать ночной охране. Однажды я так и сделала, после чего направилась к выходу из заповедника. Не успела я дойти до трамвайной остановки, как меня догнал сторож и передал, что директор предлагает мне вернуться и открыть собор для приезжих гостей. Я встретила группу иностранцев с директором, и мы все вместе направились к собору. Едва я вошла, у меня просто потемнело в глазах, и я едва не закричала! Икона в большой серебряной ризе над входом в алтарь была спущена на шнурах, и все серебро содрано, на престоле не было ни чаш, ни дискосов, ни огромной дарохранительницы, массивные серебряные доски, которыми были обиты престол и жертвенник, исчезли. Директор Багрий взял меня под руку и шепотом сказал: «Делайте вид, что все в порядке, и давайте объяснения переводчику». Я что-то бормотала и кое-как обошла с гостями собор. Как только они уехали, отряд милиции оцепил собор и приступил к обыску. Под северным приделом находился небольшой подвал, где был помещен монахами мумифицированный труп епископа Павла Тобольского, умершего в конце XVIII ст. В подвале было слуховое окошко, выходившее во двор и забранное решеткой. В длинном лазе к этому окну лежал вор, который успел уже перетащить в подвал большую часть серебра. Пойманный на горячем, он во всем сознался. В толпе экскурсантов он незаметно юркнул в узкий проход между стенками центрального иконостаса. Здесь находился ворот со шнуром для спуска иконы, висевшей над входом в алтарь, а также лестница-стремянка, по которой можно было взобраться на иконостас для уборки и чистки. Вор взобрался на иконостас и лежал там, пока собор не был закрыт. Затем он стал переносить серебро в подвал, чтобы потом, разломав вещи на небольшие куски, передавать их через решетку окна своим сообщникам, а далее все пошло бы в тот же торгсин. Наутро он надеялся смешаться с группой экскурсантов и незамеченным выйти из собора. В другой раз сторож заметил в соборе слабый свет. Вызвали милицию, и в главном алтаре нашли молодую женщину. Она сидела на полу перед зажженной восковой свечкой и перебирала мелкую серебряную утварь, которую она собрала с престола и жертвенника. На вопрос о том, что она тут делает, она отвечала, что считает себя Богородицей и хозяйкой в своем доме — Успенском соборе. Ее отправили в больницу для душевнобольных, т.к. она не скрывалась и ничего не украла.

В конце 1936 г. почва опять заколебалась, вскоре исчезли и директор Багрий, и его заместитель Балицкий, и парторг Бенин. Наступило междуцарствие, когда директора сменялись один за другим, а научное руководство коллективом перешло в руки Лобкова. Под стать ему была и «ученый секретарь» Лиза Браверман — малограмотная, юная евреечка, считавшая себя крайне проницательной и бдительной. Она держалась с большим апломбом, а в душе сильно робела, чувствуя свою полную беспомощность даже в самых примитивных вопросах истории и даже в правилах правописания. Не лучше был и директор Калашников — красавец-парень, кровь с молоком, покоритель сердец и любитель веселой жизни. Он поцарствовал всего месяца два. Других мимолетных директоров я и не упомню. Страшна была парторг Двойрина — швея по профессии, выдвинувшаяся благодаря своей исключительной «бдительности». Во всех и в каждом она видела врага революции и старалась всех разоблачить и упечь в места весьма отдаленные. Ее верной и преданной соратницей была новая экскурсоводка Фирштейн, собиравшая все слухи и сплетни о сотрудниках. Меня она однажды огорошила сообщением о том, что мой первый муж был белогвардейцем. Я ответила, что у меня был и есть только один муж, и спросила, кого же она мне приписывает в первые мужья. Никакого ответа я не добилась, но поняла, что и над моей головой сгущаются тучи. Так оно и было. После перехода Полины Николаенко в исторический музей, в 1935 или 1936 году, я несколько месяцев заведовала отделом «памятников», но быстро покинула этот пост. Административных способностей у меня совершенно не было, я не могла справиться с тридцатью женщинами, работавшими в отделе смотрительницами и уборщицами. Они своевольничали, отвиливали от работы, наговаривали мне одна на другую и постоянно ссорились. Я не умела взять их в руки и тратила на их конфликты массу времени, вместо того чтобы заниматься усовершенствованием экспозиции и обучением экскурсоводов. Я не справилась с работой и перешла в антирелигиозный отдел, где мне предложили разработать и построить большую экспозицию по истории Лавры.

Историей Киево-Печерского монастыря я занималась с самого поступления в музейный городок, эта тема была мне чрезвычайно близка, и я охотно взялась за эту работу, приступив к ней в марте или апреле 1937 г. К этому времени уже сошли со сцены и Калашников, и Лобков, и всякие случайные фигуры, но остались Двойрина и Фирштейн. Появился директор Вернер, человек скромный, довольно культурный, но, видимо, весьма смущенный и недовольный назначением в такое беспокойное учреждение, как музейный городок. При нем стал работать и новый ученый секретарь, бывший сотрудник Министерства внутренних дел, как он сам себя рекомендовал, человек солидный, умевший держать себя с большим апломбом.

Заместителем директора по научной части был назначен Знойко — совсем юноша, только что окончивший исторический факультет, но уже умевший держать нос по ветру и воображать себя не последней персоной. Он ретиво взялся со мной за подготовку и разработку материалов для отдела «Истории Киево-Печерского монастыря». Понимая, что я гораздо лучше его знакома с источниками, литературой и вещественным материалом, он очень старался помочь мне в работе. При его административном содействии я могла черпать все нужные материалы не только из библиотек и архива, но также из отделов «металла», «шитья», «живописи», «письма и печати». К работе привлекли также трех молодых, способных художников, которые не только писали этикетки и цитаты, но и выполняли целые картины. Помню, была заказана картина: «Духовенство встречает Богдана Хмельницкого и казачью старшину около Софийского собора в Киеве». Это была иллюстрация к тезису о том, что церковь поддерживала господствующие классы. Было [навязано] упрощенное понимание роли Хмельницкого.

Я работала в полную силу и экспозиция обещала быть чрезвычайно интересной и содержательной, когда грянул гром над моей головой. Этот эпизод настолько характерен для того времени, что стоит о нем рассказать. В июле 1937 г. в газете «Вечерний Киев» появилась статья какого-то очень «бдительного» корреспондента, который полностью заклеймил и объявил антисоветской всю деятельность музейного городка. Причиной этому был подбор кадров заповедника, среди которых действовала столь подозрительная особа, как Геппенер. Корреспондент сообщал, что отец мой был полковником, а брат мой репрессирован. Я взяла — и уже не в первый раз — послужной список отца, из которого было ясно, что он работал рядовым врачом и никаких высоких чинов не имел. Брат работал тогда в Институте литературы АН УССР, о чем и дал мне справку. Я застала корреспондента в редакции, предъявила ему свои документы и потребовала поместить в газете опровержение его статьи. Этот молодчик ничуть не смутился и заявил, что никакого опровержения писать не будет. Тогда я сказала, что подам на него в суд за ложь и клевету. Он нагло усмехнулся и ответил: «Подавайте!» Пошла я в юридическую консультацию, попросила юриста взяться за мое дело и написать заявление в суд. Юрист, прочитав статью, замахал на меня руками и воскликнул: «Какой там суд? Какой суд!? Соберите и приготовьте себе чемоданчик с полотенцем, зубной щеткой, мылом, гребешком и всеми вещами первой необходимости, чтобы арест не застал Вас врасплох». Ареста не последовало, но в течение месяца я ложилась спать часа в три утра, когда страшные ночные часы уже миновали. Как только отдел «Истории Киево-Печерского монастыря» был закончен, одобрен и принят комиссией с небольшими поправками, я тотчас же была уволена с работы в заповеднике. Это было в декабре 1937 г. Характерны и некоторые дальнейшие факты из моей биографии, все еще связанные с музейным городком. Изгнанная из заповедника после завершения большой и ответственной работы, униженная и оскорбленная, я решила совсем порвать с работой и переквалифицироваться. Поэтому я подала заявление на курсы бухгалтерии, отлично выдержала вступительные экзамены по правописанию и арифметике, но в списках принятых меня не оказалось. На мой вопрос по этому поводу заведующий курсами смущенно заметил: «Вы ведь были научным сотрудником музейного городка, какой же Вам смысл переходить на должность бухгалтера?» Так меня на эти курсы и не приняли.

В начале 1938 г. появилась статья Сталина «Головокружение от успехов»10, где осуждались чересчур «бдительные» старатели и клеветники, обливавшие грязью честных людей. Тотчас я получила приглашение явиться на работу в музейный городок, второе приглашение приступить к учебе на курсах бухгалтерии и третье приглашение поступить на должность научного сотрудника в Исторический музей. Сначала я вернулась в музейный городок, чтобы себя реабилитировать, и тотчас же подала заявление об увольнении и переходе на работу в Исторический музей. Но не тут-то было! В это время действовало постановление, согласно которому руководитель учреждения имел право отказать в увольнении и удержать на работе нужного ему сотрудника. И директор музейного городка, изгнавший меня полгода назад, теперь категорически отказался меня освободить. С великим трудом удалось мне упросить его перевести меня на половину ставки, чтобы я могла хоть показываться в Историческом музее и не потерять там места. Почти год продолжалось такое положение. Меня выручало лишь то, что Исторический музей с 1936 г. тоже находился на территории заповедника, и я бегала из одного музея в другой. В антирелигиозном музее я продолжала работать над дальнейшими периодами в истории Киево-Печерского монастыря, мне дали в помощь нового сотрудника, историка, но это была уже не работа. Я только и делала, что ходила к Вернеру и упрашивала освободить меня от работы. Он, в конце концов, увидел, что толку от меня мало, и уволил меня в апреле 1939 г. Так закончилась моя десятилетняя работа в музейном городке и началась работа в Историческом музее.

 

ОР РГБ. Ф. 218. Картон 1403. Д. 10. Машинопись.


Назад
© 2001-2016 АРХИВ АЛЕКСАНДРА Н. ЯКОВЛЕВА Правовая информация