Фонд Александра Н. Яковлева

Архив Александра Н. Яковлева

 
ФИЛИПП МИРОНОВ
Раздел III. Мятеж [Док. №№ 176–256]
Документ № 192

Письмо Ф.К. Миронова своим друзьям Ф.К. Шкурину и И.Н. Карпову

15.08.1919

Дорогие друзья мои, Фома Козьмич и Иван Николаевич!

Спасибо Вам за память и за теплые чувства ко мне. Я так в этом теперь нуждаюсь. Отвечаю сперва на письмо Фомы Козьмича. Он пишет: «Однако же известно ж, известно определенно, что, так или иначе, на вас обратили внимание в центре, и этого, конечно, достаточно, чтобы за вас быть покойным».

И когда я ниже отвечу на этот оптимизм Фомы Козьмича, сами собою отпадут и другие предположения лично и масс: «Миронов, говорят, у на[с] на Поворине...», «только выступает...», «он задумал план отрезать Царицын и гнать кадетов до Черного моря, чаво же с ними считаться...», «ему даны широкие полномочия производить чистку всех саботажников», и заканчивает все эти построения Фома Козьмич такими словами: «невольно всему хочется верить и никак не доберешься до истины».

Итак, приступаю к раскрытию истины. Центр, верно, — обратил внимание, которому радоваться, а тем более быть покойным за мою судьбу не приходится по поговорке: «Не вошь грызет, а гнида». Так и мое положение. Центр-то обратил внимание, а гнида-то точит это внимание.

Я официально числюсь командующим Донским корпусом на правах командарма и якобы его формирую. Сегодня его я должен был бы закончить, но у меня вместо трех дивизий налицо имеются три полка невооруженных, раздетых и разутых людей. Приток живой силы приостановлен давно. Может быть, потому что я 24 июня, прибыв на Дон, под впечатлением ужасов и того, что я увидел в Воронежской губернии, подал Ленину и Троцкому телеграмму, в коей между прочим указал: «Я стоял и стою не за келейное строительство социальной жизни, не по узкопартийной программе, а за строительство гласное, за строительство, в котором народ принимал бы живое участие. Я тут буржуазии и кулацких элементов в виду не имею. Только такое строительство вызовет симпатии крестьянской толщи...» и далее: «...политическое состояние страны властно требует созыва народного представительства, а не одного партийного... Этот шаг возвратит симпатии народной толщи, и она охотно возьмется спасать землю и волю. Не называйте этого представительства ни земским собором, ни учредительным собранием. Назовите, как хотите, но созовите. Народ стонет. И т.д...»

Так вот, вниманием-то мы обменялись обоюдно и теперь высматриваем, конечно, они больше за мною. А тут гнида точет: если беспартийный — нет доверия ему, и я жду со дня на день арестования, а там известно, что бывает с такими как я.

Если они еще пока не сделали этого, то единственно потому, что вы — друзья мои, да еще мой верный друг вся 23-я дивизия, да там частичка друзей в какой-нибудь еще дивизии, да друзья в крестьянской массе заставляют их оглядываться. А может быть, потому что судьба прислала мне друзей с Афанасием Ивановичем и Петром Ивановичем1, берегут они меня пока во всю.

Ну как бы там ни было, а я пока живу, и жить мне нужно не для себя, для народного дела, для спасения революции, для спасения: для рабочих [—] фабрик, для крестьян [—] земли.

Может быть, я и много беру на себя, но это отчасти так. Жить, наконец, нужно для того, чтобы остановить адский замысел истребления казачества поголовно.

Вы смеетесь... Вы думаете, я рехнулся...

Нет, друзья мои, не рехнулся. И плачьте так, как плачу я.

Там, на фронте, вам ничего не видно, а я вот наблюдаю и вижу теперь все, весь этот проклятый адский замысел.

Но довольно фантазировать, пора к делу.

В № 176 «Известий ВЦИК» от 10 августа 1919 г. между прочим читаем: «Помимо указанной выше причины нашей задержки у Оренбурга нужно отметить также на редкость яростное сопротивление, оказываемое нам уральскими казаками. В громадном большинстве своем очень зажиточные, они проявляют себя необычайными жестокостями. Отступая, казаки сжигают станицы, зажигают степь, портят воду и т.д.»2

Как вы думаете, друзья мои, что же за причина, что люди, отходя, уничтожают родные свои станицы, свои гнезда. Во имя удовольствия. Я думаю, вы согласитесь со мною, что они это делают от полного отчаяния. Нет просвета впереди, а есть только враг злой, слепой и беспощадный, направленный проклятою рукой.

Угадайте эту руку — и вы будете причислены к сонму мудрецов.

Отчаяние уральских казаков рождено следующим.

Некто Ружейников3, посланный от Казачьего отдела из Москвы для строительства советской власти на родном Урале, в отчаянии телеграфирует: «Москва. Кремль. Снова довожу до сведения о линии поведения Уральского областного ревкома, его большинство ведет к окончательному срыву Советской власти в области. Большинство членов ревкома слепо проводит крайнюю политику т. Ермоленко — самое беспощадное истребление казачества. Город и область разграблены. Возвращающиеся беженцы не находят своего имущества, часто не впускаются в свои дома. Началось самочинное переселение в дома казаков беженцев-крестьян пограничных уездов, захватывающих живой и мертвый инвентарь. Нелепыми, огульными арестами в городе и области все население терроризовано, огульный арест попов отталкивает от Советской власти фанатически настроенные области и города. (Не забывайте — там ведь старообрядцы.) В подтверждение всего вышеуказанного привожу Инструкцию Советам: § 1. Все оставшиеся в рядах казачьей армии после 1 марта объявляются вне закона и подлежат беспощадному истреблению. § 2. Все перебежчики, перешедшие на сторону Красной Армии после 1 марта, подлежат безусловному аресту. § 3. Все семьи оставшихся в рядах казачьей армии после 1 марта объявляются арестованными и заложниками... § 7. В случае самовольного ухода одно[го] из семейств, объявляемых заложниками, подлежат расстрелу все семьи, состоящие на учете данного Совета. § 8. В случае самовольного ухода одного из членов семьи, объявленных заложниками, подлежат расстрелу члены данной семьи... § 11. Все сражавшиеся против Красной Армии с оружием в руках перебежчики, перешедшие после 1 марта и освобожденные из-под ареста, лишаются права голоса, находясь на положении деревенской буржуазии. Дальнейшую работу в Уральской области в ревкоме нахожу для себя совершенно невозможной».

Скажите, друзья мои, что делать остается казаку, объявленному вне закона и подлежащему истреблению, да еще беспощадному, — как не умереть с ожесточением. Что остается ему делать, когда он знает, что его хата передана другому или будет передана, — как не уничтожать эти хаты, эти станицы.

Вспомните поведение всех ревкомов и т.п. фальсифицированных от имени народа учреждений власти и комиссаров на Дону, и станет ясным, что на Дону был свой Ермоленко и поведение это поощрял, чтобы заставить казаков восстать, чтобы была причина усмирять, а по усмирении отдать такую же инструкцию о беспощадном истреблении, если останутся в казачьей армии «ну, предположим, после 1 мая — если бы адский проклятый план удался».

Ружейников жалуется, что вся политика ведет к срыву Советской власти на Урале. Да разве ее хотят, разве эта политика проводится: ее и не нужно. Оглянитесь назад, вы сами видели, что творилось на Дону. Не забывайте основное положение марксизма: «Нет личности, нет человека. Есть класс, есть человечество». Отсюда — настоящее есть средство для будущего, а потому «во имя любви к дальнему» строй социальный мир за «счет любви к ближнему»...

По злой иронии судьбы в голову этого счета поставлено пока казачество.

Этот адский строительный план по природе моей души я перенести не могу и протестую всеми ее силами, имея все-таки в виду борьбу за социальную революцию, за подлинные Советы рабочих, крестьянских и казачьих депутатов, которые и должны быть одни, представляя народ, и выбранные на основе свободной социалистической агитации, являться диктаторами, а не искусственно созданные и фальсифицированные Советы из элементов в большинстве случаев с преступной от природы душой.

В Качалинской станице, это мне сейчас передал один человек, прибывший из Москвы, был такой случай, очевидцем которого он был и остановил дальнейшие пытки: на раскаленную сковороду, пытая, ставили, перебежавшего с кадетской стороны молодого казака 22-х лет, голым, конечно, потом обуглившимся. С ним был другой, которого ждала та же участь, но он ночью бежал. Как вы думаете, мои друзья, этот казак с ожесточением будет драться или пожелает испытать лично прелести коммунистического строительства. И вот, спала пелена с глаз. Что делать, не знаю. Душа не мирится с мыслью, что если теперь будем завоевывать Дон и смотреть, как начнут истреблять наше бедное, темное казачество, а оно, вынужденное свирепостью и жестокостью новых вандалов, новых опричников, будет сжигать свои хутора и станицы. И неужели сердце при виде этой адской картины не содрогнется и посылаемые несчастными людьми проклятия пройдут мимо нас.

С другой стороны — Деникин и контрреволюция. Здесь рабство трудовому народу, против которого мы год поборолись, и должны бороться до уничтожения.

И вот стоишь, как древний русский богатырь, на распутье: направо поедешь — будешь убит, налево поедешь — конь погибнет, прямо поедешь — и сам, и конь погибните...

Что делать, что делать... Помозгуйте сами, помозгуйте с верными людьми. А я, наверное, спасаться прибегу в 23-ю дивизию.

«На мои некоторые вопросы о вас он ответил: “Я Миронова не знаю и на него не могу надеяться, но я его видел и он мне понравился...“» Верно, что они меня не знают. Когда я говорю, что сперва нужно укрепить завоевания революции за трудовыми массами, а тогда строить коммуны, то я говорю уже языком для них непонятным. А если я говорю, что за двумя зайцами погонишься, то ни одного не поймаешь, то это я говорю уже совершенно для них непонятно.

Если действительно красноармейцы дивизии ждут не дождутся, когда я их возьму, то скажите им, что придется им меня взять к себе. С ними я умру за землю и волю, но не за разбой.

Из всего, что Вы видите, Ф.К., понятно, что вызвать Вас к себе в данный момент я не могу, а если в будущем возможность будет, то в этом не может быть сомнений.

Привет искренний Вам, мои друзья, Фома Козьмич и Иван Николаевич. Устройте там куда-нибудь в госпиталь вдову Вадима Борисовича Чернушкина, или еще куда-нибудь. Сделайте это в память прошлого. Она без средств и раздета. Это я рекомендую Елисавету Степановну. Я сделал бы сам, но вы понимаете, что это выше моих сил.

И.Н., а где находится Репникова, выздоровела ли она?

 

Ну, а пока живу вашими молитвами, ваш Ф. М[ироно]в...

 

РГВА. Ф. 24406. Оп. 3. Д. 1. Л. 18–19. Машинописная копия.


Назад
© 2001-2016 АРХИВ АЛЕКСАНДРА Н. ЯКОВЛЕВА Правовая информация