Архив Александра Н. Яковлева

4 февраля 1919 г. Надюрочка из Кумылженской станицы поехала в Саратов, передала мне письмо с надписью на конверте: «Бесконечно любимому Филиппу»¹.

«Кумылженская ст. Мой любимый, мой светлый Филипп. Я уехала. Я не вижу тебя. Но душа, ум и сердце полны тобою. И мне легко. Легко потому, что я знаю, что и ты, среди дел и других дум, все-таки помнишь обо мне.

Если я потеряю веру в тебя, лучше не жить — это я сказала еще раньше — в первые наши дни. Вера эта живет во мне — живу и я.

Солнце и радость моя. Да разве мы можем забыть друг друга. Ты сказал: “Ты знаешь меня всего несколько месяцев”. Ну, так что ж... Разве это короткое время умаляет хотя бы на одну йоту силу того, что мы пережили в общем, и в частности, что пережила я. Жена твоя пережила с тобой, конечно, больше, чем я, но ей за все это только уважение. А мне позор. Ну да его-то я не боюсь. Буду свысока смотреть на всех, уйду в себя, зубы стисну, а переживу. Для тебя я порвала все условности, а может быть, и потеряла семью. Но этого я не ставлю тебе в упрек. Тебя я не забуду ни через два года, как ты говоришь, ни через большее число годов. Ты знаешь себя, знаю и [я] себя. Я только хочу: пусть луч солнца, озаривший случайно твою голову, напомнит тебе мою ласку; лаская сына, вспомни того сына, о котором мы с тобой мечтаем, а в бессонные ночи вспомни ту, которую ты называл своей маленькой женой. Если тебе было тяжело и ты даже плакал, когда узнал, что у тебя вырубили сад, над которым ты трудился, то что же придется пережить, если уничтожить сад, взлелеянный в нашей душе...²

Милый, люблю тебя беспредельно, светло, но гордо: милости и жалости мне от тебя не надо. Если ты, приехав домой, увидишь, что семья тебе по духу ближе, чем я, — скажи это прямо, мне же лишь дай возможность увидеть тебя еще раз. Будет ли мне тяжело, это уж пусть будет и не твоей заботой. Помни еще: люблю тебя, делиться тобою не хочу и не смогу; мучительно страдаю за твою семью и чего бы мне это ни стоило, но никогда не соглашусь на их несчастье строить свое счастье. А еще желаю тебе побольше пережить таких светлых минут-дней, которые тебе приходилось теперь переживать. Это твой праздник. Пусть он будет бесконечен... Когда я вчера видела движущиеся колонны, я ликовала, не потому, что я была свидетельницей такого исторического момента, нет, я ликовала твоею радостью, что история передаст только факты, выдвинет руководителей этого движения, но никто не в силах будет передать то, что пережил ты, ты — положивший душу свою за это дело, и наконец увидевший плоды его... Дай Бог тебе и Александру Григ[орьевичу] больше успеха на вашем поприще, а сил-то у вас хватит; я знаю — вы люди исключительные. Больше дерзайте. Твоя Надя. Позовешь — приеду скоро. Целую тебя и уже думаю, как я буду ехать обратно.

Если у меня будет от тебя сын, знай: это будет мое счастье и несчастье, горе и радость, позор мой и моя гордость. Я приложу все силы, чтобы он был достойным сыном своего славного отца, даже хотя бы ты и ушел от меня.

Я помню, где-то читала: “Жизнь устроила для человека хитрую ловушку: неизвестность будущего и невозвратность прошлого”. Не правда ли, что мы с тобой сейчас находимся в этой ловушке... Твоя Надя».

«Милый Филипп (18 мая 1919 г.), от этих новостей ты ни в каком случае не должен падать духом; наоборот, будь терпелив в своем изгнании и бодр. Верь твердо в свое назначение и жди терпеливо свой час. А он пробьет. Из всего видно, что скоро на Дону создастся такое положение, когда нужно будет принимать радикальные меры для его спасения, а это можешь сделать только ты, ибо население еще верит тебе и видит, какую политику ведут против тебя хулиганы...»

ЦА ФСБ РФ. С/д Н-217. Т. 2. Л. 94–95. Машинописная копия.