Архив Александра Н. Яковлева

ПЕРСПЕКТИВЫ ЭВОЛЮЦИИ В СОВЕТСКОМ СОЮЗЕ И ЕВРОПА

 

I. Оценка текущего состояния

1. Безусловно, общество проходит через острый, критический период своего развития. Начало этого периода приходится где-то на середину — вторую половину 1989 года, когда, сформировались и заявили о себе новые, демократически избранные органы власти; когда реальностью стал политический плюрализм и родившаяся многопартийность; когда к концу года произошли драматические перемены в странах Восточной Европы, глубоко повлиявшие на политико-психологическую и идеологическую обстановку и в СССР. Пик же этого критического периода, на мой взгляд, еще не пройден, он еще где-то впереди.

2. В чем специфика этого критического периода? Главное:

— кризисные явления охватили в той или иной степени все сферы жизни, все традиционные институты: экономику, политику, КПСС, отношения между центром и республиками, социальную сферу, идеологию, правопорядок и т.п.;

— сам кризис назревал в обществе давно, отдельные его аспекты так или иначе прорывались и раньше; но современные формы, выражение этого кризиса приданы ему, несомненно, перестройкой. Это не значит, что перестройка спровоцировала кризис. В прошлых условиях он бы прорвался мощным насильственным взрывом. Перестройка на данный момент предотвратила такой взрыв и дает возможности созидательного выхода из кризиса;

— разные социально-политические силы в СССР неодинаково заинтересованы в преодолении кризиса и по-разному мыслят себе характер его преодоления, возможные и допустимые средства, а также направления выхода из этого кризиса. Этот пункт важно подчеркнуть именно на западную аудиторию, которая часто представляет себе дело так, будто кризис носит только какие-то «технологические» черты: скажем, не хватает частной собственности, тех или иных умений, неадекватная распределительная система, инфраструктура и т.д. Все это есть и играет свою роль. Но главное — не это, а общественное противоборство вокруг вопроса, куда и как идти дальше, кто какие позиции займет в этом движении.

То есть налицо действительно революционный кризис.

3. Качество этого кризиса: стакан не пуст, и вопрос, как мы его оцениваем — как наполовину пустой или наполовину наполненный.

Самая серьезная сторона кризиса — межнациональные отношения. Именно здесь происходили (и провоцировались) кровавые стычки. Здесь сохраняются сейчас горячие точки и районы. В общем, масштабы беды, которая может отсюда вырасти, характер этой беды достаточно очевидны. На сегодня в стране около 700 тысяч внутренних беженцев на почве межнациональных конфликтов.

С другой стороны, есть все признаки того, что в большинстве республик осознали, какая это бочка с порохом. Кое-кто пересмотрел некоторые свои прошлые решения (Прибалтика), кто-то начинает действовать осторожнее (Средняя Азия, Украина), третьи с самого начала подходили к национальному вопросу крайне взвешенно (Эстония, Казахстан).

Не считаю, что мы обречены на межнациональные потрясения — хотя и не застрахованы от них. Подчеркну одно: перестройке, обновлению такие потрясения не только не нужны, но категорически противопоказаны.

Экономика. Здесь кризис очевиден прежде всего пустыми полками магазинов. Цены после 2 апреля² выросли примерно втрое, тем не менее магазины фактически остаются пусты. Финансовая сфера, денежное обращение разбалансированы полностью и не создают стимулов к труду — скорее, глушат их. В производстве — чистый и явный спад, который, по некоторым советским оценкам, — не ЦРУ! — может составить в этом году 18–22 процента («Известия», 14.05.91). За первый квартал практически все отрасли вползли в спад: из 156 видов продукции, по которой ведется непрерывная отчетность, сокращение производства коснулось 115, а масштабы этого сокращения за первый квартал колеблются от 7 до 20 процентов. Все это затронуло и отрасли, непосредственно работающие на человека: пищевую, легкую.

Но при структурной перестройке, при глубоких переменах в управлении какой-то спад на первых порах неизбежен. Сказывается и то, что падает спрос на устаревшие товары и изделия; сокращается военное производство, а значит, и все те, что от него зависят. Свою роль в сокращении производства сыграли и забастовки. Наконец, экономические кризисы в основе своей определяются все же не текущей политикой, а факторами более долговременного и объективного порядка. Без какого-то кризиса наша экономика в любом случае не обошлась бы.

Политика: война суверенитетов, кризис законности, период становления и самоутверждения новых общественно-политических сил и органов власти, — а такое самоутверждение в решающей степени подпитывает и войну суверенитетов, и кризис законности.

Положительные моменты: центр, похоже, начал понимать, что республикам нужны не жесты, а реальные сдвиги в распределении сфер компетенции. Республики же, особенно самые крупные и многонациональные, — что голый нигилизм по отношению к центру подрывает прежде всего их собственное положение и возможности.

Партии: формально — многопартийность. Образовалось большое число партий и движений самого разного толка. Однако они еще малочисленны и неопытны, плохо координируют свои действия, чаще заняты политическим противоборством, а то и просто грызней друг с другом, не всегда их лидеры имеют вкус к реальному делу. Это не критика кого-либо, это констатация факта.

КПСС фактически переживает внутренний кризис, по сути раскол. М.С. Горбачев говорил на последнем пленуме ЦК о трех-четырех партиях в партии. Это так. Есть крайне ортодоксальное и воинственное необольшевистское крыло, стоящее фактически на экстремистских позициях. Есть сталинистско-троцкистская фракция, которая на фоне этого экстремизма смотрится как правоконсервативная. Есть реформистская часть, в свою очередь подразделяющаяся на более близкую к социал-демократии и более радикальную группировки. Есть и различные оттенки между этими четырьмя основными течениями в КПСС.

В противовес этим признакам кризиса в обществе в политически наиболее активной и ответственной его части зреет понимание того, что необходимо какое-то общенациональное объединение сил, всех тех, кто прежде всего хочет реально делать дело, творить обновление.

Социальная сфера: реальный жизненный уровень падает практически для абсолютного большинства советских людей. И он будет продолжать падать дальше. Промедление с реформами в экономике привело к тому, что момент, когда можно было бы провести преобразования, не затронув чересчур сильно жизненный уровень большинства, — упущен. В экономике, финансах идут процессы, при которых сохранение достигнутого уровня жизни принципиально невозможно. К тому же страна долго жила не по труду и не по средствам, и рано или поздно за это предстояло расплачиваться.

Здесь сейчас — эпицентр противоборства. Два подхода:

а) спекуляция на теме социальной защищенности, понимаемой как голое увеличение зарплаты, тарифов; как вырывание у государства тех или иных уступок; как провозглашение и принятие ничем не подкрепляемых программ. На всем этом осознанно спекулируют силы реакции и консерватизма, а также бездумного популизма. Значительная часть населения, воспитанная в иждивенческой психологии, идет за этими посулами;

б) понимание, что настоящая защищенность возможна лишь через эффективную и производительную экономику, которой у нас пока нет и которую предстоит создавать. Понимание этого в рядовых слоях общества широкое: по разным опросам, от 60 до 80 процентов населения поддерживают переход к рынку. Но за пониманием пока мало дела.

И в этой связи — психологический кризис. Подавляющее большинство населения понимает все дефекты и пороки старой системы и вовсе не рвется в нее возвращаться.

Но зажить по-новому мешает и полученное воспитание — отсутствие инициативы, самостоятельности, готовности идти на риск, самому отвечать за себя. И привычки и традиции. И страхи перед новым, неизвестным, непривычным. И просто обычная инертность и лень.

Фактор массовой психологии сейчас — решающий. Только сверху сопротивление сил консерватизма не сломить. При таком подходе, напротив, «верх» обречен в конечном итоге на поражение в борьбе с сопротивляющимися переменам средними уровнями. Сейчас тот самый момент, когда «верх» должен быть поддержан «снизу». Конечно, он должен сделать для этого определенные шаги. Но и «низ» должен тоже пройти свою часть пути.

Вывод по оценке текущего состояния: кризис серьезный, но никоим образом не фатальный — имея в виду под фатальностью крайности типа массового голода, распада страны или гражданской войны.

Он может стать фатальным только при условии, что мы позволим этому свершиться.

Но объективно кризис сейчас в той стадии, которая позволяет наиболее органично, естественно начать действительное обновление самой основы бытия, а не только каких-то внешних его форм.

 

II. Можно ли было не допустить до нынешнего состояния

Полагаю, что по большому счету — нет, нельзя было. Конечно, какие-то «плюсы—минусы» существуют всегда. Но в целом и главном стратегия перестройки, начавшейся в середине 80-х годов, должна была строиться примерно так и привести за этот период — за шесть лет, — примерно к тем же результатам и издержкам.

По сути, это вопрос об ошибках перестройки: были они или нет; если да, то какие и в чем. Конечно, были, и не одна. Но лично я не вижу ни одной столь грубой или крупной ошибки, несовершение которой в свое время позволило бы нам сегодня иметь качественно лучшую ситуацию, чем та, что есть на самом деле.

Почему? Потому что нынешнее критическое положение — это плата за национальное пробуждение и прозрение. Цена эта могла оказаться, при худшем повороте событий, куда большей. Но она вряд ли могла бы быть принципиально — на порядок или на два — меньшей.

Осознание реалий должно было прийти ко всей социальной пирамиде сверху донизу. При этом к каждому уровню оно могло прийти только через соответствующие каналы, через мотивы и стимулы, существенные именно для этого уровня, но, вполне вероятно, безразличные для соседних. Прийти в условиях, когда на самом верху, у инициаторов перестройки разум, рациональный анализ, выводы и императивы для политики во многом опережали и массовое сознание, и сознание, интересы ряда социальных групп. Перестройка попыталась предотвратить худшее. На данный момент ей это в целом удалось. Но попытка предотвращения худшего как раз и означает, что какие-то социальные группы, категории приходилось как бы «дотягивать» до понимания необходимости перестройки и обновления, конкретных мер в этих целях. А ведь от такого понимания до собственных, самостоятельных действий — тоже немалая дистанция.

Это вообще проблема глобального значения, во многом крайне существенная и для международных дел: дорос ли человек исторически до способности действовать на опережение негативного в общественной жизни. Действовать, возможно, вопреки сегодняшним своим интересам или в какой-то ущерб им; но исходя из рационального анализа и видения собственного же будущего блага. Может ли он в ситуациях такого выбора пойти за разумом и перспективой, а не за сегодняшним психологическим комфортом или же узко понятым интересом?

Шесть лет перестройки показывают, что нашим людям — на всех социальных уровнях — такой способности еще очень часто не хватает. А потому и цена за перестройку вряд ли могла бы быть принципиально меньшей.

 

III. Как выходить из критического состояния

«Как» зависит от того, куда мы собираемся выходить. И при постановке вопроса «куда» я имею в виду не только ту линию рассуждений, которая выводит на альтернативы «обновление — консервация — реставрация». Хотя каждая из этих альтернатив в какой-то мере вероятна, консервация означала бы стабилизацию кризисных процессов с перспективой длительного движения страны вниз по наклонной. А в реставрацию брежневских, тем более сталинских порядков, если говорить всерьез, а не на уровне журналистских аналогий, я просто не верю.

Гораздо существеннее то, что само обновление может пойти сейчас разными путями, привести со временем к разным результатам. Вокруг этого и идет в последнее время борьба; притом борьба за то, каким быть обновлению, постепенно приходит на место, вытесняет собой ту относительно прямолинейную раскладку противоборства, что была характерна для 1987–1990 годов: за обновление или против него.

Какими могут быть разные варианты обновления:

— по темпам: растянутое на годы или спрессованное, сжатое как пружина, радикальное;

— по издержкам: стремящееся заплатить в итоге как можно меньшую социальную цену, или же не задающееся вопросом о цене, либо не ставящее его на приоритетное место;

— по движущим силам: опирающееся на инициативу и лидерство центра либо республик, либо рядового человека, либо какое-то сочетание всех трех элементов;

— идеологически: обновление как продолжение и развитие социалистической идеи, или же как полное и открытое отрицание этой идеи, или как голая прагматика, безразличная к вопросу о социализме;

— политически: обновление как непрерывная череда компромиссов в рамках конституционного образа действий или же как очередное навязывание обществу чьей-то воли;

— по ожидаемым результатам: сохраняющее унитарное государство (пусть и многопартийное и с частной собственностью) или ведущее к федерации, к конфедерации; начисто ликвидирующее командную экономику или приводящее к тому, что вместо Москвы командовать станут на местах; и т.д.

То есть в рамках обновления возможен достаточно широкий набор альтернатив, подходов, за каждым из которых стоят те или иные вполне реальные интересы какой-то части общества. И этот спор становится сейчас главным.

Крайне важно не только, каким мы мыслим себе обновление, но и какими средствами намерены добиваться его. Ибо тут, особенно на нынешнем, по сути, самом начальном этапе средства неизбежно повлияют и на содержание, смысл самого обновления. Выбор тут — подчеркиваю, в рамках стремления к обновлению! — между демократией и администрированием, авторитаризмом (но не тоталитаризмом — он только в случае отказа от обновления и отката назад).

Демократия требует навыков политической жизни. Перестройка вернула нам политику как нормальное состояние общественной жизни. Но еще не успела и не могла успеть отладить все механизмы и институты нормальной демократии. Не буду перечислять всего, чего остро не хватает или нет вообще. Главное: сформировалась правая часть спектра — та, что тянет дальше или ближе в прошлое: к Брежневу, Сталину или даже к монархизму. Но слаба пока, неадекватна левая и особенно центристская части.

Авторитаризм более привычен, во многом присутствует. И для решения каких-то частных задач я бы его не списывал со счета. В наших условиях, однако, он слишком часто перерастал в нечто злое даже при хороших намерениях — вспомнить реформы Петра I. Немалая часть общества сейчас всерьез полагает, что ужесточением власти, авторитаризмом можно прийти — быстрее и легче, чем иным путем, — к рынку, процветанию, эффективной экономике. Поиск легких путей и «простых» решений, привычка делать что-то с наскока.

 

IV. Что лично я считал бы необходимым для выхода

Не конкретные меры и рецепты, а общие принципы, на основе которых надо строить стратегию и тактику выхода из кризиса через обновление и к обновлению:

а) приоритет человека, его прав и интересов перед государством и любыми социальными образованиями. Суверенность личности, а не народов и республик. Гарантирование единых прав личности на основе международных обязательств СССР и документов ООН на всей территории Союза;

б) полный комплекс экономических, политических, духовных свобод человека. Соответствующие таким свободам и их обеспечивающие многоукладность экономики, политический плюрализм и многопартийность, свобода творчества и интеллектуального общения;

в) демократия, основанная на конституции и строгом соблюдении законов. Сейчас нам особенно важно добиться того, чтобы действующие законы соблюдались. И новые, даже если они кому-то поперек горла. И старые, пока они не изменены или не отменены в узаконенном же — а не явочном — порядке. Любые противоконституционные действия должны преследоваться по закону. У нас это пока еще пожелание, а не реальность;

г) Союз как объединение свободных и суверенных республик на строго добровольной основе, подкрепленной экономической общностью. В Союзный договор³ нельзя тащить насильно;

д) прекратить идеологические споры и заняться делом. Идеологические споры толкают к тоталитаризму. И не только у нас: вспомним периоды религиозных войн в прошлом. Дело же показывает, что разумно, а что нет; кто может и хочет работать, а кто на это в принципе не способен;

е) надо наконец начинать действовать. В стране не просто дефициты всего и вся, но система, прямо заинтересованная в сохранении и поддержании, укреплении дефицитов. Надо ставить производителя в зависимость от потребителя. Для этого позволить ему и побудить, заставить его жить за свой счет, а не за счет государства. Для этого дать ему необходимую свободу действий. «Теория» ясна, методология очевидна, подготовительная работа сделана. Надо просто начинать делать главное;

ж) иностранная помощь — желательна и нужна. Но в привязке к ожидаемому эффекту — корректной, не нарушающей суверенитета СССР, не вмешивающейся прямо в наши внутренние дела, но тем не менее привязке, нормальной для международной практики наших дней. И с четким пониманием в СССР и за рубежом того, что главную работу по обновлению можем и обязаны сделать только мы сами;

з) для всего этого обновление должно наконец начать всерьез опираться на все то новое и здоровое, что уже вызвано к жизни перестройкой. Должно предпринимать нормальные в любом демократическом обществе усилия по мобилизации социальной поддержки, организации своих сторонников, созданию и утверждению новых структур. Это не означает поворота спиной ко всему старому, давно сложившемуся; тем паче конфронтации с ним.

 

V. Альтернативные сценарии ближайшего и отдаленного будущего

Мне представляется, что можно с высокой долей вероятности исключить две крайности: предположение, что уже завтра СССР сможет измениться в корне, обновиться за ночь или даже за год-два; но и противоположное предположение, будто его ждут гражданская война, распад государства, всеобщая анархия. Чудес не бывает. А что касается сценариев вселенской катастрофы, то я не вижу, кто был бы заинтересован в СССР в осуществлении такого сценария и кто был бы готов поставить ради него все на карту. Конечно, надо делать поправки на человеческую глупость, но думаю все же, что до подобного дело не дойдет.

Само движение к обновлению считаю в принципе необратимым. Мы не обойдемся в перспективе без социального рыночного хозяйства, без свободного производителя и предпринимателя, без многоукладной экономики. Не обойдемся без широких связей с внешним миром в экономике, науке, технологии, экологических делах. Не сможем и не захотим оставаться в стороне и от мировых достижений, и от участия в поисках решения проблем современного и будущего мира. А все это потребует и политических, организационных, психологических перемен. Да и просто советский человек стал иным по сравнению с периодом даже 20-летней давности, и не считаться с этим нельзя.

Союз сохранится, но на новой основе. Возможно, первоначально в несколько суженном составе. По мере того, как дела в нем станут улучшаться — на что я надеюсь и верю, — возникнет обратная тяга к экономической, а возможно, и политической интеграции с ним у тех, кто отделится.

Безусловно, парламентская система с разделением властей и распределением сфер компетенции по горизонтали и вертикали. Многопартийность.

Если республики добьются суверенности на деле, то их внутренняя жизнь станет отличаться большим разнообразием, взаимными различиями. В итоге все развитие страны пойдет быстрее, интенсивнее. Стремление к унификации замедлит этот процесс даже в условиях демократии и рынка.

Не сомневаюсь в том, что люмпенизированность значительной части населения во всех его категориях, распространенность иждивенческой психологии будут изживаться долго и трудно и дадут немало острых политических, культурно-идеологических вспышек.

Наихудшим сценарием считал бы какое-то повторение — естественно, со всеми поправками на конец XX века, — схемы раннего европейского средневековья, когда духовное, религиозное господство над континентом удерживалось за счет поддержания своеобразного баланса межнациональных конфликтов. Впрочем, не считаю такой сценарий достаточно вероятным, просто упоминаю его как возможность.

Уверен, мы сегодня не можем представить себе, каким будет обновленный Советский Союз через 20–30 лет. Как не могли бы представить себе возникновение нынешнего положения еще даже 10 лет назад. Новые проблемы, новое восприятие мира, новые прорывы в теории и технологии, новая международная среда — все это будет неизбежно.

Уверен лишь в том, что механического возврата в прошлое быть не может. И в том, что попытки изолировать Россию и Советский Союз, уйти от риска, связанного с капиталовложениями в будущее, доказали свою в лучшем случае бесплодность, в худшем — предельную опасность. Будущее будет таким, каким мы его сами построим, взаимодействуя друг с другом на основах равенства, доверия, баланса интересов и осознания того, что все мы принадлежим к одному роду человеческому, разделяем общую его судьбу.

 

VI. Европа и мы: смысл спора на закате XX века

А. Спор не о политике и не о взаимоотношениях между Европой и СССР. Спор историко-философский. Притом спор, который мы ведем не с Европой, а сами с собой.

Внешняя сторона этого спора в разные времена обретала разные одежды, но по содержанию оставалась одной и той же: тянуться нам за Европой — или нет. Стремиться повторить ее развитие — или отвергать ее путь. Заимствовать у нее что-либо — или же предавать ее достижения анафеме.

Но в чем же смысл этого спора? Почему он возник, обрел для нас такую остроту, длится не затухая уже несколько столетий — именно на европейском направлении? Почему не стоит аналогичным образом проблема заимствовать нам что-то или нет, тянуться или нет — в отношениях с Китаем, Индией, даже Японией (оставляя в стороне ее технологические и экономические достижения)?

Что привлекательно для нас в Европе? И что неприемлемо? И почему то и другое для нас так важно? Почему оно было важно в прошлом, когда идеологическая атмосфера определялась религией, столкновением католицизма и православия? И почему оно столь же важно в наше время, когда идеологическая окружающая среда формируется вокруг стержня «социализм — капитализм», «коммунизм — антикоммунизм»?

Б. Безусловно, нас притягивает — и отталкивает — не уровень и не качество среднеевропейской жизни сами по себе. Хотя в том и другом есть свои привлекательные, но и свои непростые грани.

Безусловно, в этой роли магнита или антимагнита не выступают и какие-то отдельные достижения европейской цивилизации: демократия, представительная система с разделением властей, рынок, что-то еще. Здесь просто нет предмета для спора, который мог бы продолжаться тысячу лет, от Киевской Руси до нашего времени, в столь разных исторических, социальных и прочих условиях.

В. Один из магнитов, вызывающих у нас отношение «любви — ненависти» к Европе, — то, что никогда, ни в древности, ни сегодня, нас не принимали в европейскую семью народов.

Конечно, выглядело это по-разному. Иногда просто не принимали, иногда отодвигали. Иногда смотрели со снисхождением богатого, сытого, образованного и много повидавшего человека, иногда вели против нас войны на физическое уничтожение. Иногда вроде бы делали какие-то приглашающие и ободряющие жесты в наш адрес — и тут же пугались собственной смелости, закрывались от нас. Почему это все происходило — иной вопрос, касаться его не буду. Главное — для Европы мы всегда были чем-то средним между заведомыми париями и внушающими ужас кочевниками.

Но это — отношение с той стороны. Такое отношение в определенной мере стимулирует стремление к запретному плоду. Но если не получается один век, другой, третий, десятый — пора бы и отвернуться, хотя бы из гордости.

Нас-то самих что к Европе тянет со столь отталкивающей от нее же силой? Безотносительно к тому, как смотрят на это в Европе.

Г. Краеугольный камень всей европейской цивилизации с древнейших времен, от Эллады, Рима и Междуречья и до наших дней, — личность. В религии, философии, культуре, праве, политической организации, экономике, во все времена от рабовладения до капитализма личность стояла на первом плане. Пользовалась наибольшей среди других культур — по меркам своего времени, естественно, — ценностью, признанием, возможностями самовыражения.

Мы же, напротив, именно этого всегда были лишены. Не в последние 70, а по меньшей мере в последние 1070 лет.

И потому все люди, в своем индивидуальном развитии дошедшие до внутренней потребности перейти из человека в личность, — так или иначе, в той или иной форме, но обращали свои взгляды, чаяния, надежды, пытливость свою к Европе, к европейским воззрениям и европейскому опыту. И потому страна наша, правящие ее круги и даже широкие массы, когда оказывались в очередном тупике безличностности, — тоже разворачивались, хотя бы временно, лицом к Европе.

Так было, есть и, к сожалению, так будет еще долго.

Потому что наши культурно-исторические традиции — и тоже во всех сферах, от религии до экономики, — замешаны, построены на подавлении личности, на подчинении ее массе, коллективу, народу. И потому со времен крещения Руси и до перестройки включительно всякий перенос на нашу почву личностного начала объективно подрывал, взрывал наши национальные «священные коровы» — будь то в сфере православия или самодержавия, общинности или крепостничества, сталинизма или социализма с гуманным лицом. И для такого подавления, ущемления, подчинения, согбенности личности в нашей жизни всегда были и еще остаются — и еще долго будут оставаться! — не только субъективные, но и сильные объективные причины. Какие — вопрос отдельный. Хотя бы размеры страны, позволяющие жить своеобразным социальным кочевничеством, а не производством.

Д. Чего же мы хотим, обращаясь к Европе? В чем наша проблема? Что объективно стало бы разрешением этого затянувшегося на тысячу лет с гаком спора?

«Сделать у нас Европу» нереально. Сегодня, после многочисленных попыток самого разного рода, это должно быть ясно. Мы можем продвинуться к демократии, рынку, благосостоянию — но Европой при этом не станем. Как не может один человек стать другим, повторить его в психологии, характере, жизненном потенциале. Превзойти — может, повторить в точности — никогда.

Но уже не только отдельные люди и социальные группы, которых можно было бы технически сгноить по концлагерям, — нет, уже все общество наше заболело бациллой потребности в личности. Ну, не все; но достаточно значительные его части. И потому сидеть в прежнем, «неевропейском» или даже «антиевропейском» болоте оно не может уже со времен Петра I.

Почему я беру Петра I? — Потому что именно с него началась фактически непрерывная полоса «европеизации» нашей жизни. Но при этом она непрерывно же и строилась на началах механического заимствования, будь то в сфере практики или духа, и даже в сфере отрицания (наша версия марксизма и ее воплощение). Настало время задуматься над качественными параметрами этого процесса. Ибо в них-то и лежит преодоление спора.

Е. Нам остро не хватает общественного самосознания. Осознания самих себя: кто мы и что мы такое. В мононациональных странах или странах с четко выраженным доминированием одной национальности — это национальное самосознание. У нас оно не может быть только национальным, оно должно быть, по крайней мере в России, именно общественным.

Это не клятвы в верности «самобытности»: любая страна, как и любой человек, объективно самобытны и неповторимы. Но нужна и субъективная самобытность. Ее исторически восходящие стадии:

— представление о себе как центре мира;

— чрезмерное внимание к мнению и оценке других, болезненная зависимость от такого мнения и оценок, острый дефицит способности к самоанализу и разумной уверенности в себе;

— становление собственного самосознания, ощущения и понимания своего «Я», идет ли речь о человеке или народе.

Мы сейчас находимся где-то на стадии далеко продвинутого, но не завершившегося отрицания эгоцентризма. Но рациональное, пронизанное нравственным содержанием, основанное на труде и созидании самосознание не придет автоматически. Его надо создавать, как строило протестантство человека той Европы, которая привлекает нас сильнее всего, и отталкивает сильнее всего, и объективно дальше всего отстоит от нашего душевного склада.

Ж. По многим признакам такой «протестантского типа» поворот в нашей этике, мировоззрении, мировосприятии, жизненной философии — начался. Закрепить и усилить его.

Нужна способность к восприятию всего полезного из всего мира — не только из отдельных его частей. Ориентация на пользу, реально получаемую в наших условиях, а не на происхождение тех или иных формул, достижений, институтов.

Но еще более нужно активное творение собственных форм жизни. Не отрицание европейского, но и не преувеличенная тяга к нему. Любой поэт начинает с подражания кому-то. Но он не состоится как поэт, если не заговорит в конце концов своим голосом, на свои темы и сюжеты, своими мыслями и чувствами.

Смысл европейского урока ясен: для достижения успехов во всех сферах жизни, для достойной жизни вообще личность должна везде и во всем стоять на первом месте.

Но лишь заговорив своим голосом, обретя собственное самосознание, начав жить по собственному риску и разуму, — сумеем мы добиться такого положения личности в нашей социально-исторической культуре. В конце концов, именно так в историческом смысле поступала Европа — шла своим путем.

 

ГА РФ. Ф. 10063. Оп. 2. Д. 233. Машинопись с авторской правкой.

Назад