Фонд Александра Н. Яковлева

Архив Александра Н. Яковлева

 
ЯРОСЛАВСКОЕ ВОССТАНИЕ. 1918
Красные о подавлении белогвардейского мятежа
Документ №11

Воспоминания очевидцев восстания


ВОСПОМИНАНИЯ Е. ЛОСИНОВА

1920 г.

Заметки об Ярославском белогвардейском мятеже

в г. Ярославле в 1918 году

День 5-го июля кончался обычным порядком, занятия во всех учреждениях кончились в установленное время, служащие спокойно разошлись по домам. Спокойно прошла ночь, да и часть утра часов до 9-ти, только с начавшимся уличным движением стали носиться слухи, что на вокзале происходит какая-то стрельба, но особого внимания на себя пока не обращали. Вдруг часов в 10 сразу в нескольких местах в центру уже города затрещали пулеметы, а в 11 часов или около того раздался первый орудийный выстрел в воздух, должно быть сигнал, но с чьей стороны, не известно, только высыпавшие из всех домов жители увидели, что на синеве неба при ярком солнечном свете появилась пороховая тучка, приблизительно над Власьевским сквером. С этого момента во всех концах города началась оживленная перестрелка, жители не знали, что делать, и метались из стороны в сторону, а главное, не понимали в чем дело. На другой же день на заборах и стенах домов появились объявления с воззваниями за подписью полковника Перхурова, призывавшие жителей к спокойствию и всемерному содействию, уверяя, что Советская Власть уже по всем городам России выбита, то же самое происходит сейчас во всех приволжских городах, откуда уже имеются об этом официальные сведения, что Советская Власть (на которую между прочим изливались потоки грязи) уже о[т]брошена, вместо которой появилась уже новая власть, но какая, ясно не указывалось. Между прочим упоминалось вмешательство чехо-словаков, но, какую они играли тут роль, понять тоже не представлялось возможным.

Между тем город ощетинился, принял осадное положение, окрайные улицы были перетянуты колючей проволокой, на углах поставлены пулеметы, затрещавшие почти безостановочно. Проход жителям по улицам в центре города разрешался беспрепятственно, но проход за проволочные заграждения к красным категорически запрещался. Случаи убитых и раненых на улицах были довольно редки, и раненых и убитых тотчас же забирали в автомобили (санитарные с красными крестами) и увозили в центр города на Варваринскую улицу, где был временно организован лазарет.

К ночи на второй день мятежа, т.е. 8-го июля, завязалась артиллерийская перестрелка, которая продолжалась почти всю ночь, потом дня два было сравнительно тихо, только на крайних улицах: Цыганской, Пошехонской, Мологской, прилегавших параллельно одна к другой, к Сполью, завязывался несколько раз бой с ручными гранатами, причем эти улицы несколько раз переходили из рук в руки. Затем началась уже почти беспрерывная канонада, которая длилась ежедневно с 9 час. вечера до 12 дня, т.е. всю ночь. Днем же орудийная стрельба носила характер отдельных выстрелов, только трещали пулеметы, винтовочные выстрелы и броневики. Жители прятались по подвалам или же перебирались чуть не ползком, таща кто что может, из крайних улиц к центру города, где почти исключительно каменные большие здания и глубокие подвалы.

Далее стрельба производилась фугасными снарядами (зажигательными), и маленькие деревянные домики и далее улиц[ы], вплоть до Мологской, начали сначала одиночно вспыхивать, а потом пожар принял грандиозные размеры. С этого момента в передышки боя по улицам стали двигаться сотни погорельцев, торопливо старавшихся спрятаться куда-нибудь, иные в слезах, что потеряли все свое имущество, другие в неизвестности, что делается с их близкими, и почти большинство с отупелыми, испуганными лицами, не сознающими, что кругом творится и куда они бегут.

Затем, дней через восемь, начался совершеннейший хаос, улицы выгорали одна за другой, жители бежали куда могли в соседние леса и деревни, вообще в более безопасные места, оставшиеся в городе забились в винные погреба, большие каменные здания и церкви, куда, между прочим, свозились родными и покойники, которые вскоре зарывались за оградой. Некоторые вырыли в огородах окопы и, зарыв где-нибудь поблизости самое ценное, сидели и ждали конца.

Между тем жара становилась невыносимая, дождя не было, водокачка была разбита, и в городе стал ощущаться недостаток воды, запрещено было мыть белье и вообще употреблять воду, кроме питья. Впрочем, жители набережных рисковали бегать за водой под обстрелом, [и], конечно, некоторые из них не возвращались.

Интересную картину представлял Семеновский спуск к Волге. Под аркой лежало несколько человек офицеров в полной форме, с георгиевскими крестами, убитых, а рядом старуха с пустыми ведрами, уткнувшись лицом вниз, немножко поодаль в одиночку — убитые лошади и собаки, только этим путем можно было получить воду. На другое утро офицеры были раздеты мародерами. Этих хищников развелось тоже порядочно, бывали случаи специального поджога брошенных жителями домов с целью воспользоваться имуществом, или же впоследствии малоценные вещи в земле оказывались нетронутыми, а лучшие оказывались вырытыми.

Между тем жители подвалов понемногу стали организовываться, появились выборные от подвала — старосты, которые, чтобы не рисковать жизнью всем жителям, ходили в очереди и получали под обстрелом продукты за день для всего подвала, по установленной денной норме, состоящей из хлеба, пшена, рыбы и масла. Настроение у жителей во все время мятежа было выжидающее, никто не знал, кто идет против советской власти, но руководила восстанием интеллигенция, офицерство, студенты и даже гимназисты, причем возобновилось отдание чести по чинам и у всех были погоны и знаки отличия. Слухи носились все время один другого больше, фантастичнее, например, что уже к городу подходит пехота из 10.000 англичан, для которых уже в одном из отделений Штаба, в Госуд. Банке на Варваринской улице, варится обед. Старались всеми силами привлечь к участию и местное население. Добровольцам и их семьям обещались пособия, в особенности, денежные, жизнь добровольца была застрахована, а также и за ранение семья получала известное денежное вознаграждение, опубликованное в расклеенных воззваниях. Наконец, последние дни стрельба стала почти невыносима, днем и ночью раздавался непрерывный шум и грохот от выстрелов орудий и от разрывавшейся шрапнели. Жители несколько раз собирались выбрать своих представителей и послать для переговоров, но попытки не увенчались успехом, говорили, что все равно расстреляют, что красные дали слово не оставить камня на камне от города, наконец, в последнюю ночь пронесся слух, что город будет взят штурмом красными и жители будут поголовно вырезаны, вообще красноармейцев жителям постарались так расписать, что они представляли их чем угодно, только не людьми. Последняя ночь превзошла все предыдущие, снаряды рвались в беспорядке со всех сторон, и наконец, часов в 8 утра стало все постепенно затихать (21 июля), только на окраинах, где кое-где трещали пулеметы, вдруг по бульвару пронеслась конница с красными бантами на рукавах рубах и гривах лошадей. Несколько времени спустя на пожарном депо 1-й части был выкинут красный флаг. Всем стало ясно, что бой уже кончился, победили красные. Все были черные, закоптелые, измученные, но радостные, красноармейцев зазывали во дворы, расспрашивали подробности, те отвечали, поили лошадей, закусывали, а через несколько времени спустя с песнями пошла по городу и пехота красноармейцев. По некоторым улицам совершенно нельзя было пройти, потому что перерезанная телеграфная проволока вилась целыми клубами. На бульваре деревья стояли часть[ю] опаленные, и встречались поломанные снарядами. Редкий каменный дом остался без отверстия от разорвавшегося снаряда и начиная с Мологской улицы и к Всполью начиналось сплошное поле выгоревших улиц с торчащими трубами, среди которых бродили погорельцы. Число убитых точно выяснить не удалось, но должно быть велико, т.к. через две недели после мятежа еще находились колодцы с трупами.

Затем жизнь опять начала входить в свою колею. На другой же день были расклеены объявления для сбора служащих в учреждения на занятия, и понемногу жизнь наладилась и пошла прежним порядком.

Очевидец Е. ЛОСИНОВ

11/XII 1920 года

ГА РФ. Ф. 9431. Оп. 1. Д. 100. Л. 1.

ВОСПОМИНАНИЯ И. КОСТЫЛЕВА

1924 г.

Мои воспоминания о белогвардейском мятеже

г. Ярославля 6 июля 1918 г.

Жил я тогда в г. Ярославле на Которос[ль]ной наб. дом № 28, работал на мельнице быв. Вахрамеева.

6 июля 1918 года, т.е. в субботу утром я пошел, как по обыкновению на работу, только вышел на улицу и вижу картину: разтянулас по берегу Которости, направленую в сторону Москов. вокзала цепь солдат с георгиевскими ленточками. Один из солдат так грубо спросил: «Куда идеш? Не ходи, сейчас будет стрельба». Я думал, что они на тактических занятиях. Но очень что-то рано. Это меня удивило. Но я все-таки пошел дальше, мне опять сказали, чтобы я ни ходил. Я, конечно, воротился. Не успел придти домой, как слышу удар из орудия, потом второй и третий, и пошла канонада, так что стекла дрожат. Жена спрашивает, что ето значит, я и сам не знаю, что ответить. Потом как ударило во второй этаж (я жил внизу), тогда мы поняли, что что-то неладно и давай перебиратся в подвал. Вещ, что было, закопал в землю. Хотели посмотреть на улицу, но было уже невозможно.

В один день, когда перестрелка была пореже (последнее время были перерывы), я в один из таких перерывов пошол навестить на мельницу к своим рабочим в общежитие, выхожу на панель, вижу идет старуха, трах и она упала мертвая, потом подходит ко мне один из белогвардейцев и предлагает вступить в ряды белой гвардии со словами: «Что вы такой молодой не идете защищать Ярославь от неприятеля». Я ничего ему ни сказал, воротился обратно в подвал и больше не выходил.

В эти дни в Ярославле было жить очень опасно и не думали, что завтра будем жить, так и все 16 ден настроение было самое ужасное.

21 июля утром часов 7—8 слышу из подвала крик: «Выходи все мужчины на улицу». Ну, думаю, не отвертелся. Когда вышел на двор, то увидел уже другую картину, нет тех солдат, что с георгиевскими тряпками, а на дворе солдаты стоят в числе 8—9 человек с красным флагом. Тогда я понял, что победа за нами. Солдаты нас посылают идти на Всполье, но кроме женщин. Мы, конечно, пошли. Идем по Рождественке, а там стоит цепь солдат по обе стороны, лица у них измученные, но веселые. Везде дымятся обгорелые бревна и валяется трупы солдат и вольных, картина еще ужаснее.

Придя на вокзал, нас разместили по баракам.

На другой день повели нас в сад к столу для регистрации. Когда подходили к столу, то спрашивали, где я находился в это время, т.е. с 6 до 22 июля 1918 и не знает ли кого из присутствующих учасников мятежа. Я, конечно, сказал, где был, и мне выдали удостоверение, которое хранится у меня по сие время. Но удостоверения выдавали не всем. Кто был подозрительнен, того отправляли на ж.д. насыпь для разплаты. После этого нас распустили по домам, иду обратно домой, а там нас и не ждали живым, думали, что нас погнали на разстрел.

Вот эту картину, которую я описал, не забуду до самой смерти, и где сойдемся на работе, сейчас и вспоминаем эти кровавые дни.

Смерть палачам

Да здраствует всемирная революция!!!

И. КОСТЫЛЕВ

17/VII-1924

ФГА ЯО — ЦХДНИ. Ф. 394. Оп. 1. Д. 63. Л. 43—44. Рукопись. Подлинник.

ВОСПОМИНАНИЯ Н. БАБИНА

1924 г.

Воспоминания о Ярославском белогвардейском мятеже 1918 года

«Что такое? Не стрельба ли? — был первый вопрос у каждого, просыпавшегося утром 6-го июля 1918 года. Я, то же самое, сначала думал, что у нас на дворе дрова сваливают. Все собираются и друг друга спрашивают, но достоверно еще никто ничего не знает. «Это англичане с севера наступают, — большевиков сшибают и нам жизнь хорошую обещают», — сказал мимо проходивший с разноцветной белогвардейской ленточкой на пиджаке мужчина. Но вот стали разъезжать белогвардейцы верхами и распугивать с улицы собиравшийся кучками народ; появились на улицах воззвания, что, дескать, мы, власть насильников и обманщиков сшиблена, идите на защиту своих интересов. Полное непонимание. Но вот прошел первый день, второй и т.д., англичан все нет, а стрельба все усиливалась. Когда город запылал, жители в страхе побежали с узелками и ребятами в более надежные места — в подвалы. Писк ребятишек, плач женщин, стрельба, пожары, — все это вместе взятое создавало картину полного разрушения и разорения. С вечера, обыкновенно, стрельба усиливалась и ночью превращалась в общий гул со свистом пролетавших снарядов. Небо от огня становилось багрово-кровавым.

Кроме страха жителям приходилось терпеть и голод, а в большей степени жажду — не было воды. За водой бегали на далекие расстояния — на колодцы и на Волгу, рискуя жизнью, находясь под пулями. Многие погибли только за ведро воды. Население начинало роптать, не видя конца, затеянному белыми делу, но последние успокаивали, что, дескать, мол, все скоро кончится, потому что подмога недалеко, — англичане должны прибыть, но это была уловка. Поднять подобные восстания в других местах Советской Республики, кроме Ярославля, белым не удалось. В результате — разрушенный наполовину город, разорено население и осиротевшие дети.

Невольно припоминается кошмарная сцена. Наступала зловеще-страшная ночь. Начался усиленный бой, зарево окрашало атмосферу темно-кровавым светом. Мы сидели в подвале, ожидая с минуты на минуту разрушения нашего убежища и смерти. Вдруг раздался страшный взрыв снаряда, ударившего в кирпичную стену сарая, стоящего напротив дверей подвала, и красная кирпичная пыль, освещенная взрывом снаряда, ворвалась в открытые от напора воздуха двери подвала; все стекла здания полопались. «Пожар», — у всех мелькнуло в голове. Смятение, общий гул, — ничего не поймешь. Кто замер, как бы оставаясь неподвижным, кто бросился к окнам, кто к стоящему ведру воды (утопающий за соломинку хватается), но, к счастью, все прошло благополучно. Да, столько ужаса пережили в малоразрушенной части города, а про разоренных и говорить нечего.

Можно себе представить, как велика была радость граждан Ярославля по окончании мятежа, хотя много было пролито слез по убитым родным и над своей нищетой, после полного разорения. Вместо приспешников капитала на улицах появились защитники интересов пролетариата — красногвардейцы — рабочие и крестьяне. Измученное население Ярославля, а с ними и весь пролетариат шлет по адресу капиталистов проклятие за их козни над завоеванием пролетариата.

Ник. БАБИН

Рабфаковец II к. Ник. Бабин 15/VII 24 г.

Примечание: на премию не претендую, кто находился в малоразрушенной части города — 104 госпиталь на Волжск. набер. (бывш. Женск. духовн. училище). Но как воспоминание, если будет возможность, прошу поместить в газете. Ник. БАБИН

ФГА ЯО — ЦДНИ. Ф. 394. Оп. 1. Д. 63. Л. 45—46. Рукопись. Подлинник.

ВОСПОМИНАНИЯ А.К. БОЖЕВИКОВА

1924 г.

В Редакцию Газеты «Северный Рабочий»

Гр. А.К. БОЖЕВИКОВА, проживающего

в г. Ярославле по Любимской ул. дом

№ 62, кв. № 2, состоящего подписчиком

данной газеты кв. № 3895

При сем представляю материал о моих воспоминаниях о Белогвардейском мятеже в июльские дни 1918 года, прошу таковой поместить на страницах «Северного рабочего» в шестилетнюю годовщину ликвидации мятежа, о последующем прошу уведомить через Вашу газету.

Приложение на 5 листах.

14/VII — 24 г.

А. БОЖЕВИКОВ

На обороте: В то время, когда происходил Белогвардейский мятеж, мне было 12 лет, и та картина которая прошла перед моими глазами в течение 16 дней, никогда не выйдет из моей памяти, как я спасался со своими родными в подвале Вознесенского женского училища. А.Б.

Воспоминания о Происходившем Белогвардейском мятеже

в г. Ярославле с 6 июля по 21 июля 1918 года (нов.ст.)

6-го июля я проснулся от пулеметной трескотни, подумал, что идет практическая стрельба, и не стал беспокоиться и опять заснул; проснувшись часов в 8 утра, стрельбы не было, одевшись, поспешил в очередь к продлавке за хлебом. В то время как мы стояли в очереди, провезли несколько орудий по направлению к Загородному саду, уже были слухи, что белыми взят город, но что-то не верилось, потому что все было спокойно, также ходили слухи, что белыми взяты Кострома, Рыбинск и даже Москва и что большевики везде сдаются без сопротивления, т.к. на подмогу белым идут Англо-Французские войска. С 10 ч. утра послышались все более и более ожесточенные ружейные выстрелы и трескотня из пулемета, пошли слухи, что убито белыми несколько большевиков, и где-то организован Белогвардейский штаб, куда вся буржуазная и несознательная молодежь спешила, чтоб взяться за винтовку и свергнуть еще не вполне окрепшую Советскую власть. К 12 часам пополудни стрельба все больше ожесточает и обывателей на улицах совсем видно мало, все больше сидят дома, в центре города появились белогвардейские патрули с георгиевскими ленточками на груди (знак отличия от красных), бегающие и спрашивающие каждого встречного и поперечного, не проходили ли здесь красные. Но мало кто им отвечал на ихные вопросы, потому что не очень доверчиво относились к захватчикам. К вечеру стрельба поутихла и жители немного успокоились.

7-го июля, воскресение. Было ясное, теплое утро. Солнышко светило своими теплыми лучами, задался хороший день, и обыватели почти позабыли, что было вчера, но вдруг раздается трескотня пулемета и ружейные выстрелы в районе Никитской и Пошехонской ул., в городе появилось большое количество белогвардейцев, занявших весь центр города. К вечеру положение изменилось, стали стрелять с Всполья из орудий с зажигательными снарядами, начались пожары. Самый первый пожар начался на Цыганской ул., загорелся двухэтажный дом. В этот день водокачка была испорчена и подача воды была прекращена и жителям пришлось брать воду из колодцев ближайших домов. К вечеру жители, видя, что положение не улучшается, стали рыть ямы, чтоб что-нибудь спасти из имущества, т.к. напуганные пожарами боялись[, что] загорится ночью, так и самим не выйти, не только имущество спасать. К ночи нависли над городом тучи, засверкала молния, как будто нарочно, чтоб еще более навести страху на жителей, полил дождь. Ночь кое-как хотя и беспокойно, но все-таки провели.

Наступило 8 июля, этот день мне более всего достопамятен, т.к. в этот день возник пожар, который, я думаю, никто не забудет, кто спасался в этот день и от огня и стрельбы. Утро 8 июля было тихое, светило приветливо солнце, как бы говоря, что, мол, я на Ваши жилища свечу и грею последние часы, обыватели стали доставать зарытое свое имение, чтоб высушить промокшие вещи на солнышке. К полудню стрельба возобновилась с новой силой, а стреляли зажигательными снарядами в тот район, где я проживал в Козьей Слободке. Вот один за другим влетают снаряды в двухэтажный дер[евянный] дом, моментально вспыхивает в нем пожар. Мы как раз в это время сушили свои промокшие вещи, как услыхали, что пожар за два дома от нас, стали спасать свое имущество, оттаскивая дальше от огня, но огонь беспощадно преследовал. И чем дальше оттаскивались, все больше и больше оставляли свои вещи на пожирание огня. Через несколько минут огонь перекинулся на соседние дома и строения, и пламя моментально перекидывалось с одного дома на другой, и все кварталы Никитской, а затем Пошехонской Козьей Слободки были в огне, а огню гулять было вволю, потому что строения были деревянные и тесно построенные друг от дружки. В это время что град сыпались снаряды, пули над головами бегущих жителей, сколько в этот день погибло людей, жилищ, животных от мятежа белогвардейской шайки. В этот день в несколько часов сгорела большая часть города в районе Мышкинской, Пошехонской, Никитской, Сенной, Владимирской, Рождественской, Петровской и др. ул., где проживали рабочие слои населения.

К вечеру все голодные, измученные и лишенные своего жилища и имущества жители разместились кто где мог, кто под открытым небом, кто укрылся в каменных домах и подвалах. Я в числе с другими укрылся в 2-этажном каменном доме быв. Вознесенского женск. уч. В этом районе был самый центр борьбы белогвардейцев с красными, т.к. совершенно чистое место, оставшееся после пожара, где белые сидели за оставшимися после пожара печами, а потому обстрел училища был более ожесточенный. И кроме того, в ограде Никитской церкви сидели белые с пулеметом, которые каждый день ходили наступать на красных.

9 июля, на другой день после происшедшего пожара, стрельба немного попритихла и я пошел посмотреть, что осталось от того, что было вчера. В воздухе пахло гарью, кой-где дымились головешки, обыватели ходили около сгоревших домов и плакали по погибшему имуществу, что ими было нажито своими трудами и чего лишились в один миг. Но недолго пришлось им раздумываться над потерянным, пришлось убегать с пожарища, ввиду опять наступавших белых и поднявшейся стрельбы.

На ночь после происшедшего пожара 8/VII пришлось разместиться кто в первом этаже, кто в подвале, но ночью поднялась такая стрельба, что многие перебрались тоже в подвал, где и просидели до самого конца мятежа. Запасы провизии, какие были, все вышли, и приходилось голодать, [но] впоследствии узнали, что в продлавках выдают по карточкам хлеб. Тогда мне пришлось вылезать из подвала и идти захлебом на Б. Линию, где стояла очередь не в одну тысячу человек. В лавках хлеба не хватало, приходилось стоять по два дня, и притом подвергаясь обстрелу из пролетавших снарядов и пуль, готовых убить каждую самую минуту. Получишь паек 1/4 ф[унта] на человека, принесешь, через день [уже] весь, опять приходилось идти стоять в очереди. И так продолжалось до самого последнего дня мятежа.

Теперь перехожу к описанию [того,] как прожили мы в подвале все 16 дней мятежа. С самых первых дней наши жилища сгорели и нам пришлось укрыться в подвале Вознесенского училища. Во все время мятежа погода стояла дождливая, вода так ручьем и стекала к нам в подвал, так что вход пришлось загораживать железом или досками. Обстрел здания происходил каждый день, была пробита стена в том месте, где висели стенные часы, и много других пробоин. Такому неожиданному сюрпризу не особенно были рады укрывающиеся, началась паника, из той половины, где пробило стену, перебрались в более безопасное место — в подвал и др. темные места. Все стекла с восточной стороны были выбиты, во втором этаже в кухне вырвало попавшим снарядом целый угол. И как только начиналась сильная орудийная канонада, спасающийся вместе с другими священник устраивал молебны. Это бывало всегда к вечеру, в один вечер, когда была сильная орудийная стрельба, собирался дождь, освещала молния. Поп устроил молебствие, вот раздается один за другим удары в стену училища, все молящиеся разбегаются в разные стороны.

К концу мятежа загорелись дома напротив церкви Никиты Мученика. Огонь сильно пылал и перебрасывался на другие дома, жители выбегали и вытаскивали с собой что могли. Но это было не то, что происходило в самые первые дни. Когда был самый большой пожар рабочих районов, тогда был не пожар, а АД кромешный. Тогда ничего никто не помнил, тащился туда, куда шли все, а это было не то. А уже те пострадавшие, которые пострадали раньше, смотрели и говорили, вот здесь горит так огонь, то так и полыхает, а вот когда мы горели, тот же огонь, а дым, что даже идти нельзя было.

Через несколько дней загорелся Корниловский Валяно-Шубный завод. В полдень, не помню которого числа, поднялась опять стрельба. Загорелось владение Корнилова, во всех складах полно было нагружено валяной обуви и шуб, и в доме было полно всяких домашних вещей, мебели. Когда загорались склады с товаром, приказчики Корнилова не отпирали складов, хотя люди хотели что-нибудь спасти, чем без всякой пользы погибать добру. Когда раз огонь обнял все склады, тогда только были открыты склады, но подойти к ним было очень трудно, потому что уже от загоревшейся шерсти и овчины пошел такой удушливый смрад, дым, что даже на дальнем расстоянии дышать трудно было <...>

Через несколько дней мятеж был ликвидирован, победа была на стороне Красной Армии. Белогвардейцы в ночь на 21 июля во главе с Полковником Перхуровым бежали, оставив после себя разрушенный Ярославль.

14/VII — 24 г.

А.Б.

ФГА ЯО — ЦДНИ. Ф. 394. Оп. 1. Д. 63. Л. 117—122.


Назад
© 2001-2016 АРХИВ АЛЕКСАНДРА Н. ЯКОВЛЕВА Правовая информация