Архив Александра Н. Яковлева

Т.т. Ширямову и Попову.

Дорогие товарищи. Я нахожусь в 90 верстах от Кокчетава в немецком поселке Златорунный и, наконец, выбрал минутку, чтобы поделиться впечатлениями.

Вам, наверное, положение про Кокчетавский уезд известно по моим официальным оперативным информационным сводкам и телеграммам. Очень жаль, что никак не добился в Кокчетаве разговора по проводу ни с вами, ни с Гузаковым и Полюдовым, хотя вызывал вас всех не раз. Пришлось волей-неволей разговаривать с Шориным и выслушивать его «авторитетные» уверения, что гарнизон Кокчетава в 400 штыков вполне достаточен. Он не принимал во внимание, что эти 400 штыков состояли из всякого сброда — милиционеров, повстанцев-«алтайцев» и, как метко выразился один товарищ, сибирских «смежных коммунистов». Вся эта публика при первых выстрелах побежала без оглядки. Много дезертировало и побросало винтовки. Нельзя на словах передать весь тот кошмар, который пришлось пережить в Кокчетаве. Верно тов. Медведев писал перед смертью о том развале, который царит в Кокчетаве.

Поймите, дорогие товарищи, что вокруг меня нет никого, кому можно было бы доверить, знать, что человек, который с тобою рядом, мог бы и рядом умереть. Единственный человек, проявивший мужество за время этих событий, — это тов. Воронов, командующий войсками. Помнится минута, когда под первыми выстрелами мы видели из окна штаба, что все в панике понеслись из города; тов. Воронов, измученный вместе со мною бессонными ночами, не выдержал и зарыдал. Нас оставили в городе одних. Всю трусость этой мерзости (Ребров, Иванов, Ганшкевич, Левченко, Гостев, Григорьев) нельзя передать без чувства противности.

Я полагаю, что вы с ними поступите так, как надо. Насколько эта публика погана, говорит прилагаемое письмо ответствен[ного] секр[етаря] укомпарта тов. Шапченко. Эти люди имеют еще смелость в чем-то обвинить тов. Воронова. Неужели они не понимают, что лично мне было бы в тысячу раз легче пустить себе пулю в лоб, чем руководить трусами, шкурниками, ворами.

Знайте, товарищи, что я противник каких бы то ни было насилий в политической борьбе, всегда отказывался работать в ЧК и трибуналах, дошел до того, что подписываю приговоры о расстрелах, и у меня рука не дрожит.

Ну хорошо, обо всем после ликвидации восстания я дам подробный отчет в Омске. Теперь о самом характере восстания. По всем признакам, повстанцы стараются разжечь восстание среди киргизов. Почва для этого благоприятна. Константин Андреевич [Попов] помнит, какое значение я придавал в докладах губисполкому невыдаче киргизам мануфактуры и хлеба. Теперь это сказывается — киргизы уже убивают в аулах отдельных красноармейцев. Вот и результаты «советского шантажа» Монастырского и Бродского. Я удивляюсь той уверенности, которой охвачен тов. Полюдов про сибирских казаков.

В день моего отъезда из Омска он еще говорил: «Я кокчетавских казаков знаю, они настроены очень революционно (а я это испытываю теперь на своей шкуре), они первые выступили против Колчака».

Для меня, конечно, понятна неизбежность волны крестьянских восстаний в Сибири. Но надо сказать прямо, что подгадили нам когановичи и монастырские. Верно говорил Гузаков, что после Монастырского ему тоже придется весной получить Красное знамя¹. Самыми популярными лозунгами контрреволюционных агитаторов являются: 1) отбирание семенного хлеба, 2) довольно разверсток, 3) долой коммунистов.

У меня громадная куча перехваченных писем и приказов повстанцев. Есть много с царскими печатями. Пестрят фразы — «ждите властей», «братья, поддержите погоны», «с нами Бог» и т.д. По-моему, восстание и организованно, и стихийно. Повстанцы берут нас шапками² и нагоняемой паникой. Наверное, им известно, что у нас нет патронов. Вчера отступил по направлению к Златорунному наш отряд из Борового в 200 штыков. Этим отрядом руководит член ВЦИК тов. Степанов. Я его ввел кандидатом в Кокчетавскую тройку. Казаки действуют целыми массами в несколько тысяч и нагоняют страх на наши маленькие отряды.

Вся надежда на получение из Омска патронов не меньше нескольких сот тысяч штук. Если были бы боеприпасы, я бы ликвидировал восстание незначительными силами, имеющимися у меня.

По отношению казачьих станиц я проведу следующую политику. После самого беспощадного подавления восстания я в станицы переселю крестьян или переселенцев из России. Казачество кокчетавское надо раз и навсегда ликвидировать, иначе здесь спокойно не будет.

Пришлите побольше листовок-воззваний. Я их теперь печатаю на машинках. За все время не видел с 9 февраля ни одной газеты и не знаю, что кругом делается. Единственная просьба, не скрывайте от меня ничего, дабы я мог действовать, как найду нужным. Информируйте об общем положении и, [в] частности, в Омской губернии. Пока все. Это письмо частное, неофициальное. Прошу побольше доверия мне, и дайте возможность действовать решительно от имени губкома и губисполкома.

Работать приходится в кошмарных условиях. Кругом степь, киргизские аулы. Все время ужасные бураны и морозы. В халупках размером 4x5 арш[ин] размещены по 30–40 красноармейцев и коммунистов. Двигаться дальше в Омский населенный уезд нет смысла. Ведь надо вернуться обратно. Очень трудно наладить связь с нашими другими отрядами. Взгляните только на карту, и Вам станет понятно все. Ведь Кокчетавский уезд будет в несколько раз больше б[ывшего] Южного фронта.

Обо всем остальном Вы, кажется, получили устную информацию от т.т. Филиппова и Романовича.

Жму руку и жду помощи.

Розенбах

ЦДНИОО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 134. Лл. 10–12. Машинописный подлинник.